– Пошли…

И они побрели по путям в сторону пакгаузов. Ни того ни другого не смутила гоголевская лужа, преградившая дорогу. Они форсировали ее без потерь личного состава, ни разу не упав. Но острое обоняние обоих моментально среагировало на резкий запах горелого мяса, который шел из-за трех вагонов люкс. Боцман с трудом вспомнил место, где его догонял странный лейтенант милиции в парадной форме. Это случилось сразу после драки. Вернее, драка еще продолжалась, но уже близок был ее логический конец.

Оба поводили носами, определяя, откуда дует ветер, принесший запах.

Казалось, вот-вот примут стойку охотничьей собаки. Запах исходил от вагонов.

Нехорошие вагоны. Оба знали или догадывались о предназначении служебных помещений на колесах. Но странно, всегда задернутые шторы на некоторых из окон отсутствовали.

Боцман и Профессор, влекомые больше запахом, чем любопытством, обошли вагоны и осторожно выглянули.

В мангалах дотлевали последние угольки, а на шампурах скукожились черные комочки, когда-то бывшие бараниной или свининой – теперь не разобрать. Странная тишина висела в проходе между бардаком и стеной ограждения.

Они выжидали целую вечность, наученные горьким опытом последних прожитых лет – бери только наверняка, сделали первый шаг… Самое главное – сделать первый шаг. Все в жизни начинается с первого шага. И дорога к смерти тоже. В сущности, наше рождение есть не что иное, как подготовка к этому замечательному акту – уходу из жизни. Кто и как провел подготовку – это личное дело. Посты, награды здесь совершенно ни при чем. Боцману умирать было бы не страшно. Он уяснил одну вещь: умирающий никак не может простить ни себе, ни живущим, что его не будет, а жизнь продолжится. Кто-то насладится музыкой Моцарта, где-то родится новый Бетховен, будут влюбляться и ненавидеть, но без него, без умирающего. Зависть – вот тот основной мотив, который заставляет человека страдать на смертном одре. Но Боцман знал еще одно. Мучительна смерть бывает и для человека, не сделавшего какое-то главное дело. Боцман давно уже устал жить.

Но у него было дело, и он хотел довести его до конца во что бы то ни стало. Ему скоро шестьдесят четыре. При том образе жизни, который вел последние годы, осталось немного. Тогда, в сорок втором, когда откопали из-под руин вокзала, почти семь. И он остался один-одинешенек.

Сказали, что мать и младший брат погибли при авианалете, но не мог он своим детским мозгом ни воспринять, ни осознать этой правды. Внутреннее сопротивление несправедливостью – а ведь он так верил в справедливость, произошедшего с ним, его мамой и маленьким братом – привело к тому, что мальчик стал тих. Ушел в себя и чаще жил воспоминаниями, чем реальной жизнью.

Последствия контузии – заикание вкупе с картавинкой – поставило его особняком среди сверстников. И в этом смысле шаман-маньчжур всегда вспоминался ему с благодарностью.

Все его запросы приносили неутешительные известия – не значатся, не проживали.

Вавиных на свете много, но все они никак не могли претендовать на роль близких. И все-таки что-то говорило ему, что они живы.

Почему вдруг, пока стоял у этих вагонов люкс, вдыхая сладковатый запах жженой баранины, мысли о прошлом вновь закопошились в голове. Почему его сегодня так болезненно тянет к вокзалу? Здесь сегодня погиб его друг, держаться бы Боцману подальше, ан нет, тянет почему-то. Как-то плохо, нехорошо тянет…

За первым шагом последовал второй, третий. Ничего не произошло. Никто не выглянул. Никто грозно не прикрикнул на них.