Лэрри проворно достал записную книжку и записал слово.

– Это я для книги, – пояснил он. – Я это знаю – нехорошие люди.

– Вообще-то, по одному из источников, так называли людишек, которые работали на волоке. Между реками тащили суда. Это еще до постройки петровских шлюзов. Местные никогда не воровали друг у друга, а тут стали пропадать вещи. И люди придумали замки. Но все равно воровали. И тех воров с волока назвали сволочи.

– Нет. Наши не воруют. Наши не знают вашу страну. Наши…

– Бюрократы?

Лэрри кивнул. Боцман разлил по пластмассовым стаканам водку.

Американец потянулся чокнуться, но его вовремя остановили.

– Если не знал человека, но желаешь почтить его память, лучше помолчи минуту-другую, – присоветовал Профессор-лингвист.

Молчали, естественно, меньше.

– Я много думал, – прервал молчание Лэрри, – может быть, ты не так просто ищешь брата из-за плохой путаницы. Может быть, в приюте тебя обозвали wrong? – предположил Лэрри.

– Не правильно, – перевел профессор.

– Я устал, – сказал Боцман. – Пока работал, посылал запросы, а теперь кто я, чтобы запрашивать? Кто? И куда отвечать? Тогда детские дома были переполнены. В суворовские брали сыновей погибших и отличившихся отцов, а я – неизвестно чей. Со слов ребенка документ не составишь. К тому же картавил страшно. Пол-алфавита не выговаривал. Да еще заикался после бомбежки. Тебя бы, Лэрри, я бы называл, если бы знаком был, как-то Вэви, например, да и еще не так, а В-вэв-ви. Особенно "л" и "р" мне не давались. Ну никак. Представляете?

Хорошо добрые люди помогли на баржу устроиться, потом в техникум. Началось распределение. А кто меня, картавого да заикающегося, возьмет? Подался на Дальний. Там люди нужнее.

Боцман вспомнил те времена. Мотористом был. Нa палубе с таким дефектом речи делать нечего. С утра помылись. Чистые тельники напялили. И в город вышли.

Хотя какой город? Может, теперь что изменилось. Пива взяли. Заводик консервный, а при нем какой-никакой клуб. Танцы. Как водится, драка по окончании. Из-за девчонки, из-за кого же. Досталось тогда Боцману. Девчонка хорошая. С бабкой жила. Бабка раны промыла, а потом давай расспросы, кто, откуда, родители есть?

Боцман молчал сколько можно. Ну не хочешь, не говори, только, если мы такие для тебя плохие, что ж ты внучку мою полез защищать? И тогда попытался сказать.

Бабка все поняла и попросила в следующий рейс зайти. Помочь обещала. Зашли только через три месяца. Алексей боялся, что дом не найдет, ведь привели его поздно ночью и побитого, но оказалось, вспомнил.

До колдуна добирались на перекладных. Километров сто двадцать. Рядом – по дальневосточным масштабам. Резкий, неприятный старик. По-русски не говорит, а может, придуряется, не хочет. Хотя что ему Боцман, много он хорошего от русских принял? Но бабка просила. И ритуал состоялся.

Готовились к ритуалу целый световой день. Ему велено было париться в бане с каким-то настоем. Старик сам кидал в печь травы. От дыма щипало в глазах и першило в горле. Потом старик принес охапку зелени и бросил в огонь. По бане пополз сладковатый, ни на что не похожий запах. Уже потом Алексей узнает по памяти, что это была уссурийская конопля, или «маньчжурка».

Поили лимонником вперемешку с чем-то еще. Кастанеда наверняка разобрался бы, но куда мотористу до Кастанеды… Алексей выключился. Сколько пролежал, не знает, но солнце покатилось за горизонт.

Его вынесли на шкуре на поляну к костру. Кружилась голова, и хотелось пить, но пить простой воды не дали, а опять какую-то горькую муть. Все ушли, оставив его одного у костра. Он смотрел на огонь, и его со всех сторон обступили воспоминания…

ПАНЧУК

Конечно же он ни разу ей не позвонил после того, как уехал, и ничем не напомнил о себе.