Когда наконец Жене надоела избушка Бабы Яги, они отправились домой. По дороге Хоффман с Женей играли в шахматы без доски, выкрикивая ходы, причем мальчишеское писклявое «е4» с заднего сиденья быстро сменялось уверенным «с5» Хоффмана с переднего. Аркадий сумел проследить первые десять ходов, а потом игра стала походить на разговор двух роботов, и поэтому он сосредоточился на своих невеселых перспективах.

По сути дела, невозможно было уволить за некомпетентность. Она стала нормой при старом праве, когда прокуроры не оказывались перед судом из-за выскочек адвокатов, а необходимые улики и признания всегда имелись под рукой. Пьянство прощалось: к пьяному следователю, свернувшемуся калачиком на заднем сиденье машины, относились так же мягко, как к больной бабушке. Коррупция была изощренной. В то время как вся Россия держалась на коррупции, обвиненный в продажности следователь всегда навлекал на себя гнев общества. Есть такая картина, где ямщик бросает испуганную девочку, потому что за ними гонится волчья стая. Прокурор Зурин был похож на такого ямщика. Он собирал досье на собственных следователей, и всякий раз, когда его начинали доставать журналисты, бросал им жертву. Так что ничего удивительного тут для Аркадия не было.

– Тимофеев простужен или у него идет кровь из носа? – спросил он Хоффмана.

– Говорит, что простужен.

– У него на рубашке пятна, похожие на засохшую кровь.

– Могло капать из носа.

– А у Паши шла носом кровь?

– Иногда, – сказал Хоффман, продолжая играть в шахматы.

– У него была простуда?

– Нет.

– Аллергия?

– Нет. Ладья берет bЗ.

– Королева на d8, шах, – парировал Женя.

– Показывался врачу? – спросил Аркадий.

– Не любил он этого.

– Он был параноиком?

– Не знаю. Мне такое и в голову не приходило. Во всяком случае, это не бросалось в глаза, потому что он все еще находился на вершине деловой пирамиды. Король на h8.

– Королева на е7, – бросил Женя.

– Королева на d5.

– Шах и мат.

– Черт! – Хоффман вскинул руки вверх, словно переворачивая доску.

– Женя хорошо играет, – сказал Аркадий.

– Как знать, я отвлекался.

До того как они приехали в приют, Женя выиграл еще две партии. Аркадий проводил его до дверей, и Женя перешагнул порог не оглянувшись, словно его спутника тут не было и в помине. Когда Аркадий вернулся в машину, Хоффман закрывал мобильник.

– Он из евреев, – сказал Хоффман.

– Его фамилия Лысенко. Она не еврейская.

– Достаточно поиграть с ним в шахматы. Он точно из евреев. Можете высадить меня у метро «Маяковская»? Заранее признателен.

– Любишь Маяковского?

– Поэта? Конечно. «Смотрите, завидуйте, я гражданин Советского Союза!» А потом пустил пулю в лоб. И что ему не понравилось?

Ведя машину, Аркадий взглянул на Хоффмана, который сегодня уже не был рыдающей развалиной, как накануне. Вчера Хоффман ни с кем не мог бы играть в шахматы. А теперь перешел от поэзии к бахвальству. С легкостью, без изобличающих подробностей, он рассказывал о разнообразном деловом жульничестве – подставных компаниях и тайных аукционах, – которым они занимались вместе с Ивановым.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Аркадий.

– Весьма расстроен.

– Тебя унизили и уволили. Ты должен быть в ярости.

– Так оно и есть.

– И потерял диск.