—     Нету. За Андрейку беспокоюсь — ночи не сплю.

—     Хоть и присосался ко мне этот поганый турок, будто клещ, не отпускал меня ни на шаг от себя, одначе понял я, что в Москве их не было. Кого-то надо еще послать. Инако вся задумка наша — коту под хвост. Пропадем.

—     Видать, оплошку где-то сделали, — с грустью сказал Ивашка.

—     У этого турка ногти, что у волка. Загубил он наших — ста¬рого да малого.

Всю ночь Василько рассказывал Ивашке про свой истомный, тревожный и радостный путь. О Москве, о встрече с Чуриловым, об Ольге.

А через неделю еще одна радость. В глухую полночь прискакал из своей станицы Микеня, ввалился в Ивашкину каюту хмельной, растолкал Ивашку и атамана.

—     Зажгите огонь, черти! Пить будем, гулять будем! Музыка при себе! — и выложил на стол гусли в знакомом всем чехле.

—     Откуда?! — у Ивашки затряслись от волнения руки, он дол¬го не мог зажечь плошку с салом, кресало выскакивало из рук. Когда фитиль в плошке разгорелся, Микеня неторопливо начал говорить:

—     Вчерася ночью будит меня Охримко. Есть теперь у меня осдовая голова — Охримко.

—     Да не томи ты, леший!

—     Разбудил и говорит: «Микешенька, вставай, идет по Дону пья богатая-пребогатая. Может быть, пощупаем?»

—     Идол ты,— застонал Ивашка, развязывая тесемки чехла,— говори скорее!

- Давай, говорит, пощупаем,— невозмутимо продолжал Ми- пгпя.— Выскочили мы на бережок, струги приготовили, только хо- t• '.оп оттолкнуться, смотрим, ладья к нашему берегу правит. Тут, пумлю, что-то не так. Притаились, ждем. Вдруг голос с ладьи. Пускать,' атамана Микешу просим, одного, ежели, конешно, он не і руг. Подарок, мол, ему велено передать. Ну я, вестимо, стружок ■ ni >іі оттолкнул, один, заметьте, пошел, не боясь. Подхожу к ладье Порт о борт и спрашиваю, кто такие, мол, и куда путь держите?

І і ширят: идем к хану Менгли-Гирею, везем посла от Москвы.

У Ивашки отлегло от сердца, а Микеня продолжал:

—     Выходит из-под навеса сам посол, разодетый, как петух, и говорит, наглец, мне таковы слова: «Чтобы ваши, говорит, злодеи- разбойники нас по реке пропустили с богом, даем мы вам пода¬рок. И сует мне эти гусли. Этому, говорит, подарку цены нет, особ¬ливо чехлу». И один глаз, мерзавец, так незаметненько прищу¬рил...

—     Врешь ведь,— заметил успокоенный Василько.— Ночью-то как ты все это заметил?

—     Не перебивай! Луна вовсю сияла. Подмигнул он мне так легонько, помахал рукой, потом взял весло и нахально оттолкнул мой стружок от ладьи. Остался я на воде один и думаю, где этого посла раньше видел? Не его ли, сукина сына, я как-то ненароком с одним гусляром в реке утопил.

—     Андрейка? — шепотом спросил Ивашка.

—     Он,— так же шепотом ответил Микеня.

—     Ну, слава богу!

А Василько уже оторвал нашитую внутри чехла тряпицу, вынул оттуда сложенную вчетверо грамоту, развернул. Витиеватым по¬черком дьяка Васьки Мамырева было написано:

«Благоверный и христолюбивый, благородный и богом венчан¬ный, в благочестии во все концы вселенной воссиявший, в царях пресветлейший, преславный государь, великий князь Иван Ва¬сильевич всея Руси благословляет Донских вольных людей...» Да¬лее Васька-дьяк от имени великого князя даровал всей донской вольнице прощение и звал ее на богоугодное дело одоления нехри¬стей ордынских, на спасение родной земли русской.