—     Прочь, старый хрыч! — крикнул капитан и толкнул грека в плечо. Кондараки пошатнулся, но не упал. Он схватил Ачеллино за край камзола, взмахнул другой рукой и всадил в грудь Лерка¬ри кривой нож. Ачеллино охнул, стал оседать на камни.

На Кондараки набросились матросы, но рыбаки окружили ста¬рика, защищая его от ударов. Моряки бешено орали, готовые пустить в ход оружие.

Семен Чурилов, сбегая по лестнице, увидел, что старый Кон¬дараки в опасности. Он протолкался к нему, вскочил на повален¬ную решетку, крикнул:

—     Стойте! Старика не трогайте!

—     Он убил нашего вождя!

—     Смерть грязному греку! — орали матросы.

—     Защитник нашелся! Тащи его за ноги! — выкрикнул один из моряков и рванулся к Чурилову.

—     Я те дам — за ноги,— спокойно произнес Грицько-черкасин и сунул под нос матросу дуло пистоля. Ватажники окружили мо¬ряков, оттеснили их.

А город кипел. Народ собирался около домов богатых, врывал¬ся во дворы, ломал окна и двери. У дворца второго масария, бан¬кира Фиеоко, собралась огромная толпа. Более всего было жен¬щин из предместий. Большие железные ворота со скрипом раска¬чивались под напором человеческих рук, но не поддавались. Несколько мужчин бросились за бревном, чтобы им, как тараном, разбить замки. Женщины вздымали руки к окнам дворца и кри¬чали:

—      Мы пухнем с голоду, а они жиреют!

—      Кладовые от снеди ломятся!

—      Хлеба! Хлеба — голодным!

Кто-то поднял с мостовой увесистый камень и метнул его в ши¬рокое окно. Брызнуло цветными осколками венецианское стекло. Кто-то протяжно взывал:

—      Бе-е-ей!

Толпа раздалась, пропуская людей с бревном. Заухали гулко удары. Ворота, не выдержав мощного напора, распахнулись, и лю¬ди, словно полая вода весной, что рвет и ломает все на своем пу¬ти, хлынули во двор. Затрещали обитые медью и бронзой двери, качнулись внутрь, сорвались с петель и упали в коридор. Топая по створкам, люди неслись через вход с криками:

—      Рви горло кровопийцам!

—      Берегись, большебрюхие!

А на дворе толпа неистово орала:

—      А-а-а-а!

Всюду, на тихих улочках и на широких площадях, народ. Го¬род горит. Из окон каменных домов вырываются снопы желтого пламени и взлетают к небу вместе с дымом, гудя и потрескивая.

Группы людей бегают по мостовой, орут невесть что, кто-то ко¬го-то бьет, кто-то что-то тянет. То тут, то там слышится:

—      Смерть паукам! Виват популюс!

По улицам стелется дым пожарищ.

СЕМЯ РАЗДОРА

Три дня осаждают крепость. Три дня Кафа во власти народа. Сокол, Ивашка и Семен Чурилов не уснули в эти дни ни на минуту. Да и ватага третьи сутки на ногах.

Со стороны слухи идут тревожные. Говорят, хан Менгли-Гирей послал вдогонку своему войску, ушедшему в набег, приказ вер¬нуться. Из Львова перехватили гонца. Андреоло ди Гуаско нанял для консульства пятьсот шляхтичей, ведет их на Кафу, и будто через месяц жолнеры прибудут на место.

У Сокола на душе неспокойно. Ватажников вроде было много, когда жили они в куче у Черного камня, а теперь разослал их во все концы города, и словно бы нет ватаги. Растворились люди сре¬ди горожан.

Рыбаки в море не выходят, ждут, когда появятся покупатели на рыбу.