Барон не был большим мыслителем. Его семья правила Мелом, не задумываясь ни о чем, в течение сотен лет. Он сидел, слушал и барабанил по столу пальцами, смотрел на лица людей и держался, как человек, сидящий на горячем стуле.

Тиффани была в первом ряду. Она была там, когда глашатай начал читать приговор: «Гм, кхе, а…», — пытаясь проглатывать слова — он знал, что должен будет сказать, когда распахнулась дверь, и внутрь ворвались овчарки Гром и Молния.

Они промчались по проходу между скамьями и сели перед бароном, сверкающие глазами и опасные.

Тиффани обернулась, чтобы посмотреть на вход. Двери все еще были немного приоткрыты. Они были слишком тяжелы, и вряд ли даже самая сильная собака смогла бы открыть их. И она могла разгядеть кого-то, подсматривающего в щелку.

Барон остановился и посмотрел на собак. Еще он посмотрел на дверь.

А затем, спустя несколько мгновений, он отодвинул сборник законов и сказал: «Возможно, это дело можно решить по-другому…»

И решили по-другому, и люди обратили больше внимания на мисс Робинсон.

Это не было слишком хорошо, и не всем это понравилось, но это сработало.

Тиффани почувствовала аромат «Веселого моряка» за дверями зала, когда заседание было закончено, и вспомнила о собаке барона. «Помни этот день, — сказала Бабуля Болит. — У тебя есть на то причина».

Бароны нуждались в напоминании…

— Кто заступится за тебя? — громко спросила Тиффани.

— Заступится за меня? — переспросила Королева, и ее прекрасные брови изогнулись.

И Глубокомыслие Тиффани сказало: «Наблюдай за ее лицом, когда она волнуется».

— Нет никого? — сказала Тиффани, пятясь, — Любой, к кому ты была добра? Любой, кто скажет, что ты не только вор и бандит? Потому что это ты. Ты как… Ты как дремы, у тебя одни уловки…

И это случилось. Теперь она могла увидеть то, что заметило ее Глубокомыслие. Лицо Королевы на мгновение мигнуло .

— И это не твое тело, — сказала Тиффани, продолжая отступать. — Это только то, что ты показываешь людям. Оно ненастоящее. Оно такое же, как и все здесь, — пустое…

Королева бросилась вперед и ударила ее намного сильнее, чем могло быть во сне. Тиффани шлепнулась на мох, а Вентворт полетел еще дальше и завопил:

— Хоцю пись-пись!

«Хорошо», — сказало Глубокомыслие Тиффани.

— Хорошо? — громко спросила Тиффани.

— Хорошо? — сказала Королева.

«Да, — сказало Глубокомыслие, — потому что она не знает, что у тебя есть Глубокомыслие, и твоя рука всего в нескольких дюймах от сковородки, а такие вещи, как железо, ей ненависты, не так ли? Она сердита. Так сделай ее разъяренной настолько, чтобы она не думала. Причини ей боль».

— Ты только живешь здесь, на земле полной зимы, и все, что ты делаешь — только мечтаешь о лете, — сказала Тиффани. — Неудивительно, что Король ушел.

Королева остановилась на мгновение, как красивая статуя, которую она так напоминала. Ходячая мечта снова мигнула, и Тиффани показалось, что она увидела… что-то. Это было ненамного выше ее, в основном человек, немного стертый и только на мгновение потрясенный. Потом Королева вернулась, высокая и разгневанная, она глубоко вдохнула…

Тиффани схватила сковороду и замахнулась ей, вскакивая на ноги. Она задела высокую фигуру, это только напоминало удар, но Королева пошатнулась, как горячий воздух над дорогой, и закричала.

Тиффани не стала ждать, чтобы посмотреть на то, что будет дальше.