Брать сберегательную кассу готовились долго, немногим более двух недель, – с кондачка такие дела не решаются. К тому же брать сберкассу предстояло днем, когда свидетелей (вольных или невольных) больше, чем поздним вечером или ночью. Дерзкое мероприятие, но по-другому не получается. Вечером за женщинами, что работают в сберкассе, могут зайти мужья или еще кто-нибудь, чтобы вместе отправиться домой. А это уже лишние глаза и увеличение возможных рисков. Днем же подобных обстоятельств возникнуть не должно. Да и ограбления в дневное время никто не ждет и даже не предполагает, что такое может произойти. Так что налет на сберкассу в световой день, вне всякого сомнения, станет полной неожиданностью, что, конечно, будет на руку налетчикам. К тому же ограбление сберкассы в самый разгар дня – это как пощечина фараонам, которые, так уж получается, хлеб свой едят зря.

12 декабря 1947 года пошли на дело. Днем, минут за пятнадцать до закрытия сберкассы на обед, Пижон в дорогом зимнем пальто с каракулевым воротником и каракулевой же шапке вошел в помещение сберегательной кассы. При галстуке и идеально выглаженных брюках он смотрелся как какой-нибудь преуспевающий молодой чиновник, пришедший в сберкассу, чтобы открыть счет и совершить вклад на значительную сумму. Пройдя по диагонали операционный зал, в качестве клиента он подошел к доске объявлений и принялся читать объявления, время от времени быстрым взглядом осматривая зал. Когда же помещение сберкассы покинул последний посетитель, и одна из операторов направилась к выходу с явным намерением закрыть входную дверь от новых и уже нежелательных посетителей, Пижон оторвал взор от чтения объявлений и преградил ей путь, сказав, что до начала обеда еще есть время.

Контролерша в ответ заявила, что они всегда закрываются за несколько минут до наступления времени обеденного перерыва, и это обусловлено тем, что если зайдут новые посетители, времени на их обслуживание может уже не хватить.

– И тогда придется их выгонять из сберкассы, чего нам не хотелось бы делать, – добавила она и попыталась обойти Пижона, однако он снова преградил ей путь.

Невесть откуда появился охранник (Пижон с неудовольствием отметил про себя, что его он не заметил, и это есть его личный немалый промах) и сделал замечание, чтобы он, Пижон, не создавал препятствий контролерше. Иначе он, охранник, вынужден будет принять меры.

– Какие? – поинтересовался Пижон.

– Узнаешь, какие, – заверил его охранник.

– И все же, – глядя прямо в глаза охраннику, произнес Пижон.

– В милицию вот щас позвоню, приедут и хвост тебе быстро накрутят, – последовал ответ.

Недовольный собой и раздраженный словами охранника, Пижон еще малость попрепирался с ним, затем достал пистолет и без малейших колебаний выстрелил охраннику в голову. После чего перевел равнодушный взгляд на девушку-оператора, продолжавшую стоять словно вкопанная. На ее бледном, словно у покойника, лице проступили кровеносные сосуды – она с трудом осознавала происходящее, опасаясь глянуть на рухнувшего на пол охранника, уже мертвого.

Как и было уговорено, через пять минут после прихода в сберкассу Пижона в нее неслышно вошли Тихоня с Лешим и закрыли за собой дверь.

– Деньги! – потребовал у застывшей контролерши Пижон. – Где деньги?

Судя по застывшему лицу девушки, она не вникала в смысл сказанного, не понимала, что от нее требуется, – лишь убито молчала и хлопала ресницами. Невозможно было поверить в очевидное, что на ее глазах вот так легко и просто произошло убийство – застрелили охранника, провоевавшего на войне три года и получившего в самом конце войны серьезное ранение в грудь, и дядя Паша уже никогда не будет вместе с девчонками-операторами пить чай в обеденный перерыв, называть их дочками и рассказывать презабавные истории из своей жизни.