Брячислав разлепил мокрые губы: 

  -- Боишься, - сказал он жёстко. Словно не он лежал тут, связанный по рукам и ногам, а этот плюгавенький мужичонка. 

  -- Чоооооо?!?! - завизжал тот, но Брячислав лишь повторил: 

  -- Боишься, - и перестал его замечать. 

   Несколько хангаров наваливали у подножья креста дрова и хво-рост. Один из данванов начал говорить тем правильным, мощным и бе-здушным голосом, который так пугал всех, кому приходилось слышать данвана: 

  -- Благодаря бдительности одного из жителей вашей веси сегодня ве- 

   чером были схвачены и обезврежены двое горских бандитов-дикарей. Проявившему бдительность жителю будет выплачено денежное возна-граждение... 

  -- Иуда! - крикнул кто-то в толпе. Данван оборвал речь. Другой - с чёрными наплечниками - монотонно крикнул: 

  -- Кто сказал?! 

   Люди враждебно молчали. Данван не стал продолжать - только до-бавил: 

  -- Вам предъявляются на опознание захваченные. Если кто-то что-то может о них сказать - говорите. 

   Двое хангаров вздёрнули Брячислава за руки и волоком потащили мимо людей, стоящих за спинами горных стрелков. Боли в вывернутых руках мальчик не ощутил - навстречу ему за ноги тащили труп его деда. Седая голова Семика билась о комья земли и камни. Руки старого руба-ки были отсечены выше кистей - из них не удалось вырвать оружие... 

   Мертвец и живой поравнялись. 

   "А помнишь ли, дед,спросил я одно у тебя - что живёт в Мире чело-век? Для чего? И ты в ответ говорил - затем, чтоб бороться... А как стать, если нету сил, спросил я? Тогда не человек он, отвечал ты. Так я ещё по-пробую бороться. Благо тебе. А перевидимся мы раньше, чем ты говорил..." 

   Мужчины в толпе смотрели себе под ноги. Женщины откровенно плакали, прижимая к себе испуганно притихших людей.Подростки стояли угрюмые. Старики и старухи крестили Брячислава. 

  -- Ты прости нас, сыночек... 

  -- Сила солому ломит... 

  -- Прости за того предателя... 

  -- Господи, спаси и сохрани... 

   Брячко слушал всё это равнодушно. Ничего он не имел против этих людей.Разве что чуть презирал их за скотскую покорность, за слепую ве-ру... и жалел их за то же. И всё. Их жалость, их восхищение, не были ему нужны. Он готовился к своему последнему бою. 

   Страх ушёл, растаял, хотя сейчас,как никогда отчётливо, мальчиш-ка представлял свою судьбу. Жестокость врагов в нём тоже не вызывала отвращения или злобы сама по себе.Он и его соотечественники были то- же жестоки, и в сказках старших о днях взмятения была захватывающая дух жуть расправ над врагом. Остались тоска, решимость и холодная злость к предателю, который принимал их в своём доме, за столом - и там же выдал. Потому он не сказал ни слова, даже когда военный свя-щенник, прибывший со стрелками, спросил его, не хочет ли он исповеда-ться? 

   Заскрипели блоки, и крест наклонился,зачёркивая небо, свет, оста-тки надежды. Умело удерживая мальчишку, хангары прикрутили его, и с тем же зловещим скрипом крест поднялся вновь. 

  -- Есть ли у тебя последнее желание? - спросил данван в чёрных наплечниках. - Ну, скажи, чтобы мы все подох... 

  -- А поверните-ка крест. Я скажу - как. 

   Слова были настолько неожиданны, что данван дёрнул головой и умолк, безлико глядя вверх, на распятого пленного. Потом махнул рукой хангарам, и крест начал поворачиваться.