– «Дразнить зверей запрещается!» Я совсем об этом забыла. Как у тебя горит лицо! И все обросло щетиной… Что, если тебе принять холодный душ?

Он улыбнулся. Против душа он не возражал.

– Тогда марш в ванную! А я пока накрою на стол. Ужинать будем в спальне, там как-то уютней. И окно там тоже выходит на кладбище…

X

Могилы, могилы до самого горизонта… Надгробия словно руки, простертые к небесам в мольбе и страхе, хотя им-то уж, кажется, нечего бояться. Город молчании и истины. Перекресток, где сходятся все пути счастливцев и неудачников, убитых и убийц. Обитель, ставшая вечным приютом и для полицейских и для воров, в первый и последний раз мирно почивших рядом… Hyp безмятежно похрапывает и, видно, не проснется уже до утра. И в этой тюрьме я буду сидеть, пока обо мне не забудет полиция. Вопрос только в том, забудет ли она?.. Смерть это тоже измена, измена жизни, а могилы затем, чтобы оставшиеся в живых помнили об измене. Но я и так не забываю… Набавия, Илеш, Рауф… Впрочем, после того нелепого выстрела я и сам подобен. мертвецу. А ведь предстоит стрелять еще, и не один раз…

Позади раздался громкий зевок, почти стон. Он обернулся. Hyp сидела на постели – полуголая, встрепанная, растерянная. Увидела его, облегченно вздохнула:

– Мне приснилось, что тебя опять нет и я как безумная тебя жду…

– Это только во сне,– мрачно отозвался он,– а наяву все наоборот: ты уходишь, а я тебя жду.

Она вышла в ванную, потом вернулась, вытирая на ходу лицо и мокрые волосы. Принялась краситься. Он пристально разглядывал ее. Совсем другое лицо стало: веселое, молодое. Она ему ровесница – под тридцать, но, чтобы казаться моложе, идет на прямой обман. Сколько глупостей и подлостей делают люди в открытую. А вот воруют почему-то втихомолку. И это очень жаль. Он проводил ее до дверей.

– Не забудь про газеты…

Вернулся в комнату, повалился на кушетку. Один, в полном смысле этого слова. Даже книги и те остались у шейха Али Гунеди. От нечего делать стал разглядывать матовый, в трещинах потолок – будто перевернутое зеркало, в котором отражается скучный, бесцветный ковер. В окно виден кусок тусклого неба, которое время от времени прорезает стая голубей. Сана… Как она перепугалась. Вспомнишь – и больно становится, как при виде могил. Не знаю, доведется ли нам еще когда-нибудь встретиться. Да и где? Нет, в этом мире нелепых выстрелов тебе не дадут меня любить. Как часто в жизни мечты, словно неверная пуля, пролетают мимо цели, оставляя только следы досадных промахов. Начать хотя бы с того, первого промаха возле общежития студентов по дороге в Гизу. В конце концов, Илеш тебе никто, случайный человек, и о нем жалеть не стоит. Но Набавия, эта женщина, овладевшая всем твоим существом!.. Если бы Измена, как сыпь, проступала на лице, уродство не могло бы рядиться в личину красоты. Сколько сердец избежало бы тогда бессмысленного обмана! Перед домом общежития была бакалейная лавка, и Набавия с корзинкой шла за покупками, опрятная, а для служанки, пожалуй, даже нарядная. Такою ты узнал ее, служанку старой турчанки, что жила в конце улицы, занимая одна целый дом с большим садом. Богатая чванливая старуха, которая требовала, чтобы всякий, кто имел с ней дело, был красив, аккуратен и опрятно одет. И Набавия всегда была гладко причесана, с длинной, до пояса, косой, в туфельках без задников; просторная рубашка облегала молодое, полное кипучей жизни тело. И даже те, кто не был заворожен ею, как ты, находили, что она красива истинной крестьянской красотой: круглое лицо, румяные полные щеки, светлые карие глаза, короткий толстый носик, губы, трепетно ждущие наслаждений, на подбородке темная мушка-родинка. Закончив работу, ты выходил из дома к подъезду и смотрел в конец улицы, нетерпеливо поджидая, когда же наконец покажется знакомая фигурка.