— Да… Ты ведь в милиции работал, так? И сейчас для них работаешь, я знаю. Следил за тобой. Мы ведь все на мушке? Я как раз пришел об этом поговорить! Хочу стать свидетелем…

— А пистолет, на кой черт, мне в морду совал?

— Это только чтобы ты сразу меня не убил, как бухгалтера. Вам, ментам, все можно!

Седов еще ослабил хватку.

— Значит так, — решил он, — сейчас я тебя отпускаю, забираю оружие и вывожу в лес на расстрел…

Глаза Андрея полезли на лоб. Пашка ядовито усмехнулся:

— А ты и вправду думаешь, что я вашего Григория Ивановича прикончил! Ну, я даю! Ты только имей в виду, что коли я бы за него взялся, то крови было бы меньше, а смерть легче. Бухгалтера долго и нудно били по голове, пока тот не преставился. И убил его кто-то случайный, из-за денег. Теперь собери пакеты и сложи в холодильник. Мы здесь говорить не можем.

Местом для разговора Седов назначил Учительский «Лексус». Андрей влез в машину с самым обреченным видом: разговор с этим хитрым рыжим парнем, фальшивым алкоголиком и фальшивым сектантом в мечтах представлялся ему иначе. Впрочем, в глубине души он не унывал: сейчас они будут говорить, а разговоры — это то, чем проповедник и зарабатывал себе на жизнь в последнее время. И у него неплохо получалось!

— Я, вообще-то, парень простой, — начал Опавший Лист осторожно. — У меня мама, папа, люди тяжело пьющие. «Портвейн». Знаешь такое? А по ночам они еще любили делать мне братиков и сестренок. Я-то старший был, мне их нянчить доводилось. Знаешь, как мальчишке побегать хочется?! Эх, детство мое загубленное!

Седов демонстративно зевнул. Сейчас проповедник совсем не напоминал того уверенного в себе, убедительного, велеречивого мужчину, каким он выглядел на собраниях. Изменилась не только осанка, лексика, но даже тембр голоса.

«Да уж, — подумал Пашка, — талантище! Можно только пожалеть, что так мало видел их в паре с Никой. Это же лучше любого театра!»

Отследив зевотную реакцию слушателя на свой проникновенный монолог, Андрей незаметно вздохнул и лирики поубавил:

— Впрочем, было это давно и не правда. От родственников я сбежал еще в четырнадцать лет. Стал жить в Гродине, пристроился в интернат для спортивно одаренных детей. Сам-то я ни черта не одарен, но меня взяли потому что я из многодетной семьи. Так как особых перспектив учителя во мне не видели, то времени свободного у меня было навалом. Стал по городу шаблаться, нашел себе приятелей веселых. У меня-то денег не было. Откуда им взяться, а хотелось в кино сходить и девочку мороженым угостить. Мне старшие подсказали, как можно заработать: надо научиться в форточки лазить, чтобы двери опытным ворам открывать. Сначала я очень боялся, но потом стал даже кайф от этого ловить. Меня ни разу не поймали, и я был в цене среди домушников. Позже, когда я вырос и в форточки уже залазить не мог, стал вышибалой в одной пивнушке работать. Меня нанял местный пахан, потому что у меня были отличные воровские рекомендации. Тот же самый пахан научил меня наркотой торговать, а когда его накрыли, я взял все на себя и сел за него. Так надо было. А когда вышел пахана моего уже давно ножом пырнули и закопали, а я оказался не у дел. Зато у меня было немного бабла скоплено — мне же за ходку причиталось! И я стал мошенничать. На рынке организовывал всякие беспроигрышные лотереи, продавал дачникам элитные семена плодоносных культур (в основном это были семена подорожника, который рос на всех обочинах), в общем, всякие мелочи. А потом меня встретила Вероника. До сих пор не знаю, как она меня вычислила.

— Рыбак рыбака видит издалека, — проворчал Павел.

— Мы с ней стали работать в паре. Вместе брались за любые крупные дела, а когда я узнал, какая у Ники крыша, совсем обнаглел.