Затем появилось новое чувство: острая боль в руке. Он закрыл глаза и подумал о том, как болит рука, а не о том, что ослеп, потерявшись в буране на арктической шапке в Гренландии. В руке началась легкая пульсация. Он сконцентрировался на этом ощущении, пытаясь освободить глаза из плена красного крута.

Когда он наконец открыл глаза, все вернулось на свои места: он стоял в снегу, и рядом ждали собаки, глядя на него так, будто он знал, что делать. Он продолжал держать руку у ледяной стены, и она ужасно замерзла. Питер отдернул ее и, не ощущая кисти, сунул ее в перчатку, словно какую-то постороннюю вещь. Тут в пальцах снова запульсировала боль, и внезапно у Питера началась мигрень.

Но он хотя бы мог видеть. Тяжело вздохнув, он подумал: «Разделяй приоритеты». Буран немного стих. Самой главной задачей сейчас было добраться до лагеря и не замерзнуть насмерть. Игнорируя разбушевавшуюся головную боль, он потянул собак на исчезающий след, отдал команду бежать и из последних сил потащился за ними.

Когда следы полностью пропали под снегом, Саша почуяла запах лагеря. Питер испытал странное чувство, когда вдалеке показались их палатка и постройки: впервые за все это время он будто действительно возвращался домой. Ему снова захотелось плакать, но он слишком устал. Он почти прополз через входные клапаны палатки, втащив за собой пристегнутых друг к другу собак. Дома никого не было. Где же мама, папа и Джонас? Он рухнул в постель и закрыл глаза. Головная боль тут же утихла, и он уснул прямо в куртке и ботинках.

— Кто это спит в моей постели? — раздался голос прямо у него над ухом. — Вот же он!

Питер обалдело открыл глаза. Головная боль прошла. Над ним нависал ухмыляющийся Джонас.

— Маша и медведи, — пояснил он. — Ты хоть понял?

— Ага, — ответил Питер, так ничего и не поняв. Сев в постели, он осознал две вещи.

Первое: он спал в постели Джонаса. Маша и медведи. Теперь все ясно. Второе: его руку будто жгли огнем.

Он снял перчатки — левую очень, очень аккуратно — как раз когда вошли родители, сбивая с ботинок снег. Они удивились, увидев собак в палатке.

Питер с трудом боролся со сном во время ужина. Ему понравилось, что мама ахала с искренним ужасом, когда он рассказывал, как лопнул канат. Он с упреком покачал головой, когда доктор Солемн начал объяснять, что с собаками бы ничего не случилось и они бы обошлись без спасательной операции.

— Ты повел себя очень храбро, Питер, — признал папа. — Просто самоотверженно.

Мама в это время растирала ему руку. Он сказал ей, что снял перчатку, чтобы расплести собачьи постромки, а потом потерял ее в снегу.

— Имей в виду, что тебе очень повезло, — сказал папа. — И если ты еще хоть раз выйдешь в шторм один, с первым же самолетом полетишь домой.

Джонас поднял палец, привлекая к себе внимание:

— Я прошу прощения, а когда отсюда отправится следующий самолет?

Доктор Солемн попытался строго посмотреть на него.

— Не волнуйся, — успокоил его Питер. — Не такой уж это сильный соблазн: бросаться на улицу в разгар арктического шторма.

Родители и Джонас провели день, скрючившись в своих штормовых палатках. Питеру вспомнилось, как Майлз дурачился в одной из них дома, в Нью-Йорке. Он, поди, плещется сейчас в бассейне или гребет на лодке в мокрой от пота футболке — это было одинаково возможно. Невозможной была только Гренландия.