Когда Ли Чинсук приоткрыла дверь гостиной, расположенную прямо за комодом для обуви, первым, что она услышала, стала та самая заглавная песня из мультфильма. Следом из глубины квартиры донесся некий мужской голос. Прислушавшись, она поняла, что голос принадлежал Чону.

Чинсук выглядела весьма удивленной, обнаружив присутствие в доме мужчины, чей голос раздавался в глубине квартиры. Она определенно не рассчитывала на то, что Чону окажется дома. Ведь его вечно не бывало.

Это читалось в ее движениях: Чинсук замялась, решая, стоит ли ей ненадолго покинуть квартиру или нет. В спальне между Чону и Чису происходил какой-то разговор на повышенных тонах. Ли Чинсук явно подслушивала их, скрываясь около входа в квартиру, но сознание Чону продолжало рисовать события, разворачивавшиеся в спальне. Память Ли Чинсук пробудила и забытые им самим картины прошлого. Их воспоминания сплетались между собой, ситуация виделась более объемно, хотя его это и приводило в замешательство.

– Раз ты все знаешь, нам больше не о чем говорить… Давай разведемся. Собственно, именно это я и пришел сказать сегодня. – Стоило Чону услышать в воспоминаниях о разводе, как его сердце с громким стуком ухнуло вниз. Именно он поднял тему развода, а не Чису. Крик Чису не заставил себя ждать, сотрясая ее миниатюрное тельце:

– То есть предложить развод тебе показалось мало, ты собрался у меня еще и Суа отнять?

– К слову, о будущем Суа… Ее лучше воспитывать мне.

– Что, та женщина… как ее, Хесу?.. сказала тебе, что воспитает Суа?

– Полагаю, дальнейший разговор бессмыслен. Я пойду. – Чону без всякого сожаления развернулся на выход, оставляя позади плачущую Чису. Слова, которые Чису словно бы бормотала сама себе под нос, прозвучали как удар под дых:

– Ты помнишь, какой сегодня день?

– Сегодня?

Чону терялся в догадках, но ничего не приходило на ум. В этот момент мужчина встретился глазами с самим собой, глядящим на него со свадебной фотографии на стене. На снимке он, одетый в костюм с галстуком-бабочкой, целовал Чису в лоб. А Чису, укрытая белой фатой, застенчиво улыбалась.

«Неужели сегодня годовщина нашей свадьбы?» – пронеслось у него в мыслях, но он не смог заставить себя произнести это вслух.

– Я подумала, ты помнишь, раз впервые за долгое время вернулся домой пораньше… Еще и подарок купил.

Чону перевел взгляд на заботливо упакованную коробочку для сережек, которую оставил в портфеле для документов.

– Ты рылась в моем портфеле?

– Неужели это тоже той женщине? Ты сейчас к ней?

– Да…

19

Память и истина

Лицо человека, потерявшего всякую надежду, далеко от красоты.

Оно просто не может быть красиво.

Внешность – объект зрения, отчаяние – объект сердца; можно ли сказать, что духовное главенствует над визуальным? Даже прелестные черты ее лица сейчас не играли особой роли.

Там не было Чису, которая в его воспоминаниях всегда светилась красотой. Пустое, безжизненное из-за затяжной депрессии лицо, печально опущенные уголки губ. Она больше походила на куклу, слепленную из отчаяния, чем на живое, дышащее существо. Чону, услышавшему в тех воспоминаниях собственные слова, никак не удавалось оправиться от потрясения: «Чушь… Выходит, серьги были не для жены? Я купил их в подарок Хесу?»

Чису извлекла из его портфеля коробочку с серьгами и зашвырнула в гостиную. И, не тратя время на лишние раздумья, заговорила с твердой решимостью:

– Что ж, все было бы просто чудесно, если б только не было меня. Ладно. Я исполню твое желание.