|
Без сладостей обойдемся. Мы не женщины. — В самом деле, ваше величество, мы не женщины. Впервые за день султан улыбнулся. Заметить эту улыбку под усами умел только Ибрагим. — Мы сегодня хорошо постреляли. — Ваше величество, воистину вы метали сегодня стрелы счастья. — Но ты не отставал от меня! — Опережать вас было бы преступно, отставать — позорно. — Надеюсь, что наш великий визирь сложит газель об этом празднике стрельбы. — Не слишком ли стар Пири Мехмед, ваше величество? — Стар для стрельбы или для газелей? Как сказано в Коране: и голова покрылась сединой... — Мехмед-паша суфий*, а суфии осуждают все утехи. Я мог бы сложить бейт** для великого визиря. _______________ * С у ф и й — мусульманский ученый, последователь одной из мусульманских сект. ** Б е й т — двустишие. — Зачем же отказываться от такого намерения? — Султан забрал поводья своего коня у чаушей*, тронулся шагом с Ок-Мейдана. _______________ * Ч а у ш — нижний чин в армии, а также слуга. Ибрагим, держась возле его правого стремени, чуть наклонился к Сулейману, чтобы тому было лучше слышно, проскандировал ему: Имеешь обычай, о суфий, осуждать вино, отрицать флейту! Пей вино, будь человеком, оставь этот дурной обычай, о суфий! — Это надо записать, — одобрительно заметил султан и пустил коня вскачь. Ибрагим скакал рядом, как его тень. Они ужинали в покоях Мехмеда Фатиха, расписанных венецианским мастером Джентиле Беллини: белокурые женщины, зеленые деревья, гяурские строения, звери и птицы — все то, что запрещено Кораном. Но вино пили также запрещенное Кораном, хоть и сказано: «Поят их вином запечатанным», зато с султана постепенно сходила его обычная хмурость, он становился едва ли не тем шестнадцатилетним шах-заде из Маниси, который признавался Ибрагиму в любви и уважении на всю жизнь. Хмельной верблюд легче несет свою ношу. Пили и ели много, но еще больше выбрасывали, ибо челяди вход сюда был воспрещен, убирать было некому. — Что не съедается — выбрасывается! — небрежно сказал султан. — Сегодня вечером мне все особенно вкусно. А тебе? — Мне тоже. Ибрагим подливал Сулейману густой мускат, а у самого не выходило из головы: «Что не съедается — выбрасывается». А он бы не выбросил никогда и ничего — был ведь сыном бедных родителей. Но здесь, возле султана, уже не съедал всего, несмотря на всю свою ненасытность. Вот и Рушен не съел. Так что же теперь — выбросить? Но куда? Смотрел на Сулеймана, на его печально поникшую на длинной тонкой шее голову, отягченную высоченным тюрбаном, пытался определить истинные свои чувства к этому человеку — и не мог. |
