Сэму нравились девушки. Всегда. Хорошенькие лица, упругие задницы, красивая грудь и длинные ноги, ему нравилось, как они на него смотрят и как загораются возбуждением их глаза. Но ему не нравилось всё, что нарушало его личные границы комфорта. Поцелуи, слюни, запахи. Всё, что обычно происходит на первой стадии отношений. Сэм пробовал. Его стопорило от одной мысли прижаться ртом к чьему-то рту. Обо всем остальном он даже думать не мог. Только трахать или позволять им ублажать себя ртом. Непременно в резинке. Но такое не предложишь обычной сверстнице.

Поэтому он предпочитал эскорт-услуги ВИП категории, когда за определенную высокую цену умопомрачительная шлюха выполняла любой его каприз и была почище и здоровее даже самой чопорной и брезгливой замужней леди.

Сэм стиснул челюсти, отгоняя от себя воспоминания. Воспоминания о том, как впервые в жизни испытал самое настоящее отвращение, оставившее незабываемый след на его восприятии женщин в целом. Воспоминания, от которых тянуло блевать даже сейчас, по истечении около шести лет.

Да, он не нашёл тогда ни одной книги о нейтралах в ящике отца, но зато наткнулся на его дневник. Кто бы мог подумать, что Николас Мокану будет вести дневник. Сэм бы не поверил на слово, если бы сам не увидел его, не прочитал, не запомнил каждое слово. Точнее… не увидел каждое слово, оставленное в этих записях отцом. Именно увидел. Кадры фильма, изображавшие историю, поведанную Мокану на пожелтевших от слёз его матери листах.

Сверхспособность, о которой Сэм явно не просил. Он видел всё. Видел в мельчайших деталях историю любви своих родителей, чувствовал боль, которую испытывал отец, сдерживал слёзы, когда читал о том, как тот едва не сошёл с ума, думая, что Марианна умерла… думая, что сам убил её. нет, Сэм тогда не обвинял его за то насилие, что отец сотворил по отношению к матери. В какой-то мере он его даже понимал. Понимал его мотивы, его ярость, его ревность. Он читал его мысли и поймал себя на ужасающей мысли, что у отца просто не было шансов поверить в невиновность любимой женщины. Только не после того, что он пережил до встречи с ней. После такого люди ломаются… и бессмертные тоже. А те, кто не сломался, теряют способность прогибаться, лишаются способности видеть полутона, ощущают только сверхэмоции… Он читал и невольно восхищался силой духа Ника, его глазами смотрел на Марианну и ощущал трепет в груди от мысли, что эта женщина, которой поклонялся, да, поклонялся по-своему, по-звериному, Ник в своих записях, его мать. Женщина, давшая ему жизнь… Сильная, волевая, умеющая любить так, что перед мощью её любви крушились любые преграды, склоняли головы короли и палачи…

А потом Сэми рвало. Рвало долго. Когда закончилось содержимое желудка, мальчику казалось, что сейчас он начнёт исторгать кишки, другие внутренности. Потому что он увидел то, что не должен увидеть ни один ребенок. Читая излияния отца, он смотрел на Мокану его же глазами… Мокану голого, покрывавшего сразу насколько женщин, жадно слизывавшего с них кровь и сжимавшего до синяков смуглыми ладонями белые груди. Он видел его глазами свою бледную, иссохшую, истощённую голодом мать, с болью во взгляде наблюдавшую за этой вакханалией. Грёбаный подонок трахал своих шлюх на её глазах, а Сэми казалось, он слышит шлепки их тел, чувствует вонь похоти от тел этих смертных, видит испачканные кровью тела, и его пробирала дрожь омерзения. Впервые он испытал разочарование. Впервые ощутил это чувство в груди, пока пил холодную воду из-под крана, стараясь выровнять дыхание. Потом Ник не раз и не два неосознанно подверг нет своего сына именно этому испытанию — постараться продолжать любить отца, несмотря на отчуждённость, поселившуюся в нём с той самой записи.

Тогда Сэм захлопнул дневник Мокану и убрал его на место, не желая ещё больше терять те крупицы любви, которые пока трепыхались в нём.