«Я не отпускал тебя, слышишь? Ты не имеешь права ослушаться меня!»

Сжала виски руками и зажмурилась. Молчи! Я прошу тебя, лучше молчи! Не смей опять разрывать мне душу на части! наверное, я хотела услышать что-то иное. Наверное, я хотела не эти слова… не эти крики хриплым и сорванным голосом, я хотела слышать жестокие фразы, я хотела соединить картинку с видео, застывшую кадром в голове, и этот голос, но они как два разных полюса. И во мне диссонанс бешеный, и голова от боли гудит и, кажется, лопаются вены.

«Просто отзовись… Отзовись, малыш. тебе не спрятаться от меня. Я ещё не сдох… значит, и ты не могла умереть».

Открываю рот и не могу закричать ему ни вслух, ни про себя. Только шептать:

— Не верю тебе… не верю… не верю тебе. Ложь! Всё — ложь!

«Не верь им… слышишь? Никому. Я люблю тебя. Люблю, малыш. Это наша пропасть. Сейчас твой черёд. Удержи меня. Не позволяй прыгнуть в неё. Отзовись!»

Вскинуть голову и с рыданием выдохнуть:

«Ниииик… Ник, где ты?»

И снова тишина… а у меня по лопающимся венам слова эти бурлят, шипят, кипятком обжигают.

«Это наша пропасть. Сейчас твой черёд. Удержи меня. Не позволяй прыгнуть в неё».

Что же ты делаешь со мной? Зачем ты душу мне выгрызаешь? Или это игра такая? Или это снова твоя очередная игра, Мокану? Опять молчишь? Держишь паузу?! Дааа, ты хороший психолог, ты знаешь, когда нужно молчать, чтоб с ума свести, чтоб заставить кричать от боли других. А я уже не кричу, я охрипла, я раздавлена, разломана. Ты этого хотел? Твой Зверь жаждал моей крови? Так забирай. Мою забирай и больше никого не трогай.

А сама, шатаясь, с пола встаю, скользя ладонями по стеклу, глядя вниз на то, как Сэм выходит из здания вместе с несколькими молодыми бойцами, вооруженные мечами. Сама не поняла, как выбежала из комнаты и бросилась вниз по лестнице.

Вцепилась в руки сына, глядя ему в глаза.

— Он твой отец… помни об этом, Сэм… Он твой отец, слышишь? Поклянись мне, что ты не забудешь об этом, если вдруг… если ты и он.

Сжимая его лицо дрожащими ладонями, я не могла произнести этого вслух. Самый жуткий из кошмаров выбирать вот так. Лучше перерезать себе горло.

— А если он забудет, что я его сын? Что мне делать тогда, мама?

Закричать в отчаянии, впиваясь в воротник его рубашки.

— Не ходи туда, я умоляю тебя. Пусть кто-то другой.

— Кто? Все охраняют город, мама, — настойчивое «мама», подчёркивая, кто я для него, и он для меня, — Больше никому прорваться сквозь осаду и встретить обоз с оружием. Иди в дом, мама, береги себя и моего брата с сестрами.

— Пообещай мне, Сэм! Пообещай, иначе я с ума сойду! Ты хочешь моей агонии, сын? Ты хочешь, чтоб я обезумела?

Не отпуская и сжимая его руки. Смотрит мне в глаза отцовскими синими, и меня выворачивает наизнанку от того, насколько они похожи.

— Хорошо… хорошо, я обещаю. Я позволю ему убить меня!

Задохнулась, как от удара в солнечное сплетение, и сжала его запястья еще сильнее, до хруста.

— Ты просто уйдешь! Ты не пойдешь на отца с оружием! Ты не убьёшь его и не умрёшь сам! Слышишь меня, Сэм?!

— Как же ты его любишь! — и в голосе такая отчаянная горечь.