* * *

Бумага быстро горит.

— Очень быстро, — сокрушённо соглашается моя Смерть. Я уже давно перестал удивляться тому, с какой лёгкостью она читает мои мысли.

— Кидай ещё.

Обрываю ещё одну и бросаю в костёр, моя уродливая собеседница радостно хлопает в ладоши, на отрывая взгляда от костра. Там, на дне пугающе белых глазниц сходят с ума языки пламени, жадно слизывающие тонкий тетрадный лист.

— Хочешь, скажу, что на этом было?

Сытая она всегда любезна и услужлива.

— Нет. Какое это имеет значение, если мы сожжём их все?

— Я думала, тебе будет жалко…

Усмехаюсь. Смешная она всё-таки, несмотря на устрашающий вид.

— Зачем они мне? Записки больного придурка, на более того.

Это было её предложение, а я согласился на него без раздумий. Вообще тяжело отказывать в чём-то собственной Смерти. Но моя была настолько чуткой, что всегда просила лишь о тех вещах, которые приносили наслаждение нам обоим. Ну помимо кормления, конечно.

— Избавляемся от ненужного груза.

Её голос становится сиплым, она закатывает глаза от удовольствия. Питается новым всплеском моей боли. Странно. мне казалось, сжигать дневник этого полудурка будет гораздо легче.

— С тобой я совсем скоро растолстею, Морт.

Голос дрожит, её тело содрогается в конвульсиях удовольствия.

Окинул ироничным взглядом костлявое тельце.

— Ты слишком критична к себе, детка.

Напоследок она впивается окровавленным ртом в мои губы, прокусывая их остро заточенными кончиками клыков, и, испустив вздох облегчения, тает в дымке костра, оставляя меня съёжившегося на земле возле огня. Она запретила мне кинуть в него всего один лист всего с одной фразой. Крупными буквами, линии которых впиваются в сердце. Вот почему эта сука выбрала сегодня кормление из горла. Не из жалости, конечно. Это высшая степень садизма — дать мне почувствовать в полной мере, как разрезают эти слова грудную клетку, чтобы своими жадными щупальцами добраться до сердца.

«Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ ВЕЧНО, МАЛЫШ».

Предложение, разрезающее острым ржавым кинжалом надвое. На две неравные части, одна из которых покрывается непробиваемой толщей льда, а вторая, пока ещё большая, продолжает живьём гореть в огне.

«Я БУДУ ЛЮБИТЬ тебя ВЕЧНО, МАЛЫШ».

Не будешь. Мы не позволим.

ГЛАВА 16. Николас, Самуил

Это было похоже на сброс бомбы в мирное время. Когда пасмурное, но притихшее, словно перед бурей небо, вдруг прорвал гул самолётов. И ты стоишь, задрав голову и заворожённо глядя на них, на то, как нацеливаются они, подобно хищным орлам, на твой дом, на твоих людей, на твое тело… и уже в следующее мгновение смертоносные бомбы обрушиваются вниз, погребая под собой, разрушая твой привычный мир.

Моими бомбами стал её зов. Её громкие крики, разорвавшиеся в сознании.

«Ник….Ниииик… Ник».

Я знал, как выглядит моя смерть. Теперь я знал ещё, как она звучит. И значение имело на мое имя… а её голос.

Ошарашенный, побледневший, с осатанело забившимся сердцем я окоченел, на в силах сдвинуться и ответить… на в силах и на желая. Но только после того, как задушил вспыхнувшее желание кинуться к ней, нейти, где бы она ни была. Столько боли в этом призыве. Столько страха… Столько отчаяния, что я бросаюсь вниз, материализуясь у подножия гона. Асфентус… она всё ещё там. Порывом ветра броситься к его границе и вдруг застыть, очнувшись. Разозлившись на себя. Какого грёбаного дьявола, Морт?!

Вцепиться пальцами в ближайшее дерево, чувствуя, как вздуваются вены на руках от напряжения. Ощущая холодный пот, заструившийся по позвоночнику. Глубокими выдохами.