Нолду громко хлопает дверью, оставив заявление короля без положительного ответа, но на забыв прорычать тому, что Носферату все равно, чем питаться: людьми или бессмертными.

Так выглядит апокалипсис, по мнению Курда. И он крайне недоволен подобным развитием событий. Судя по его бледному лицу и дрожащим рукам, его вызвали к себе Высшие, так же выразившие своё отношение ко всему происходящему.

Курд впервые срывается на крики. Грозит наказанием лучшим из своих подчинённых, если в ближайшее время ситуация с Носферату на будет решена.

Мне в очередной раз плевать. У меня был свой личный апокалипсис. Тот, с которым этот не шёл ни в какое сравнение. Мой грёбаный личный апокалипсис, который я так и не пережил.

* * *

Ненавижу дождь. Ненавижу звук его капель, оголтело бьющихся о стены моей пещеры. Слишком много воспоминаний, связано с ним. Воспоминаний, слишком ярких, отдающих привкусом гнили.

Сегодня у нас плановое свидание. С ней. Со смертью. Сегодня на ней ярко-сиреневое платье, открывающее тошнотворные костлявые плечи. Она сидит напротив, ссутулившись и накручивая темный локон на длинный скрюченный палец с желтым ногтем. Тварь специально надела для меня парик, я-то знаю, что у неё абсолютно лысый череп, сотканный из многих кусков человеческой кожи. Но она принарядилась сегодня для меня, и я почти готов достойно оценить её старания. Если бы на этот сиреневый…

— Дряяянь. Какая же ты дрянь, моя девочка.

Она кокетливо пожимает плечами, отчего в пещере раздается характерный хруст костей.

— Я очень долго выбирала платье для тебя, Морт.

Кажется, я привык к её скрипучему голосу. Он меняет тональность в зависимости от её или моего настроения, становясь то гулким, словно исходящим из трубы, то срываясь на высокие визгливые ноты.

— Лгунья. Ты же знаешь, что я ненавижу сиреневый.

Она довольно ухмыляется зубастым ртом, и я отворачиваюсь, чтобы выдохнуть. Совсем скоро её тысяча клыков вонзятся в мою плоть. А я до сих пор на смог привыкнуть к этой боли. Я думал, со временам она ста нет меньше, со временам тело привык нет к этой пытке. Хрен вам! С каждым разом всё больнее. С каждым разом всё громче хочется кричать, когда эти лезвия впиваются в грудь, в живот, в шею. В разные места на её собственное усмотрение. Но каждый раз острее, чувственнее, чем предыдущий.

Она переводит взгляд на мою шею, и я сглатываю ком, закрывая глаза и стараясь на задрожать, ощутив её зловонное дыхание у своего горла.

— Сначала наказание, Морт, — она шипит, её голос срывается, тварь предвкушает свою трапезу, — потом поощрение.

От прикосновения отвратительного языка к шее меня передергивает.

— Жжжжаль, ты на веришшшшь в Бога… тебе некому молитьсссссяяя.

— И снова лжешь, моя девочка. тебе ни капли на жаль.

Оглушительная боль в района горла, когда она с громким чавканьем вгрызается в кадык, а я сжимаю кулаки, чтобы на заорать, на скинуть её с себя… думая о том, что еще пару месяцев назад у меня был свой идол, которому я возносил молитвы.

* * *

Я на искал Марианну. После её побега. После той церемонии я на сделал даже попытки нейти её. У меня были свои причины позволить ей раствориться в подземке Асфентуса. Точнее, одна причина. Та единственная, при воспоминании о которой продолжало сжиматься сердце и начинало покалывать ладонь и запястье от ощущения тепла на них. Словно напоминание того, что я всё ещё живой. напоминание о том, почему на самом деле я должен сохранить это тепло в себе.