– Вот, – прошептал он. – Эта хорошая.

Ноу-Уан смотрела, как он наблюдает за ней, пока принимает предложенную клубнику. Он был особенно сосредоточен на том, как она жует и глотает ягоду… и это было одновременно милым и очаровательным. Она слышала о подобном поведении мужчин. Даже замечала родителей в таком ритуале: ее мать сидела слева от отца за обеденным столом, он проверял каждое блюдо, чашу, бокал и кружку, прежде чем доставить их ей лично, а не с помощью персонала… если только еда была достаточно высокого качества. Она считала, что это странные пережитки прошлого. Как оказалось, нет. Разделение личного пространства с Торментом было основой подобных отношений. На самом деле, она даже представляла, как миллиарды лет назад в дикой природе мужчина возвращался домой со свежей добычей и делал то же самое.

И благодаря этому она чувствовала себя… защищенной. Ценимой. Особенной.

– Еще одну? – спросил он снова.

– Из-за тебя я растолстею.

– У женщин должно быть мясо на костях. – Он отвлеченно улыбнулся, взяв сочную  ягоду и нахмурившись.

Его слова резонировали, и она не восприняла их так, будто, по мнению Тормента, ей нужно набрать вес. Как она могла, ведь он не сделал ничего, кроме как выбирал идеальную еду и отбрасывал то, что не считал  достаточно хорошим для нее.

– Ладно, последнюю, – тихо произнесла она, – а все последующие предложения я отклоняю. Я сейчас лопну.

Тормент отложил ягоду в сторону и взял другую, и пока он едва не рычал на нее, его желудок заурчал от голода.

– Ты тоже должен поесть, – указала она.

Ворчание, полученное в ответ, было либо скупым одобрением второй ягоды, либо согласием… скорее всего, первое.

Когда она откусила кусочек и начала жевать, он положил руки себе на колени и посмотрел на ее рот, словно был готов помочь проглотить, если придется.

В этой тишине Ноу-Уан подумала, как сильно он изменился с лета. Он стал гораздо больше… до невозможности, когда-то крупное тело теперь стало совершенно огромным. И все же он не раздулся до безобразности, его мышцы увеличились до внешних границ без прослойки жира над ними, его формы радовали глаз своими пропорциями. Лицо оставалось сухощавым, но уже не было истощенным, а кожа утратила серую бледность, которую она не замечала, пока румянец вновь не появился на его щеках.

Однако полоса седых волос осталась, служа доказательством того, через что он прошел.

Как часто он думал о своей Веллесандре? Держался ли он за нее до сих пор?

Конечно же.

Когда в груди заболело, Ноу-Уан стало трудно дышать. Она всегда сочувствовала ему, болевые рецепторы оживали, когда он был при смерти, словно его потеря была ее собственной.

Теперь же в груди растекалась агония другого сорта.

Может, потому что они стали ближе. Да, именно поэтому. Она соболезновала ему на более глубоком уровне.

– Все? – спросил он, наклонив голову, свет от лампы ласково падал на его лицо.

Нет, она ошибалась, подумала Ноу-Уан, с трудом сделав еще один вдох.

Это не соболезнования.

А нечто в корне отличающееся от волнения о страданиях другого человека.

– Осень? – сказал он. – Ты в порядке?

Глядя на него, она вдруг почувствовала, как озноб пробежал по рукам и коснулся обнаженных плеч. Накрытое теплыми одеялами тело вздрагивало под собственной кожей, замерзая, а потом бросаясь в жар.

Вот что происходит, полагала она, когда твой мир переворачивается с ног на голову.

Дражайшая Дева-Летописеца… она влюблена в него.

Она влюбилась в этого мужчину.