Изменить размер шрифта - +

Оно было написано на листе плотной траурной почтовой бумаги времен  королевы
Виктории, с черными коронами и черным обрезом, и вложено в такой же конверт.
Я с жадностью приступил к чтению.

     "Замок Брайдсхед,
     Уилтшир не знаю, какого числа
     Дорогой Чарльз!
     Я нашел целую пачку  этой бумаги  в глубине  одного  ящика и непременно
должен написать Вам,  так как я оплакиваю мою погибшую невинность. С  самого
начала видно было, что она не жилец на этом свете. Врачи давно отчаялись.
     Я скоро уезжаю в Венецию и буду  гостить у папы в его дворце зла. Жаль,
что Вас не будет там со мною. Жаль, что Вас нет со мною сейчас.
     Здесь я  ни  минуты  не  бываю один.  Члены моего  семейства  постоянно
приезжают, берут  сундуки и чемоданы  и снова уезжают,  но белая  малина уже
поспела.
     Я, пожалуй, не возьму Алоизиуса в Венецию. Не хочу, чтобы он  якшался с
невоспитанными итальянскими медведями и перенимал у них дурные манеры.
     С приветом или чем угодно
     С."
     Мне были знакомы его письма: я получал их еще  в  Равенне  и теперь  не
должен был бы испытывать досады. Но в то утро,  бросая в корзину разорванный
надвое кусок плотной бумаги  и печально глядя в  окно на задымленные дворы и
разномастные задние  фасады Бейсуотера  с их  лабиринтом водосточных  труб и
пожарных лестниц, я видел перед своим  мысленным взором  лицо Антони Бланша,
белеющее  в  листве  деревьев,  как  оно  белело  в  свете  свечей  Томского
ресторана, и  слышал в приглушенном  шуме  уличного движения  его отчетливую
речь:  "...мы  не  должны   винить  Себастьяна,  если  временами  он  бывает
придурковат... Его  речь чем-то  напоминает мне эту довольно  отвратительную
картину под названием "Мыльные пузыри".
     Много дней после этого я считал, что ненав

Бесплатный ознакомительный фрагмент закончился, если хотите читать дальше, купите полную версию
Быстрый переход
Мы в Instagram