Loading...
Загрузка...

Изменить размер шрифта - +

     Здесь  в  возрасте тридцати девяти  лет я почувствовал себя стариком. Я
стал  уставать к вечеру, и мне было лень  выходить в город; у меня появились
собственнические  пристрастия к определенным стульям и газетам; перед ужином
я обязательно  выпивал ровно  три рюмки джина и ложился спать сразу же после
девятичасового выпуска последних известий. А за час до побудки уже не спал и
находился в самом дурном расположении духа.
     Здесь умерла моя  последняя любовь. Ее смерть произошла самым банальным
образом.  Однажды,  сравнительно  незадолго  до  нашего  отъезда,  когда   я
проснулся, как обычно, до побудки и  лежал, глядя  в темноту,  и  под мерный
храп  и  сонное  бормотание  остальных  четырех обитателей  военного  домика
перебирал в мыслях заботы предстоящего  дня -- не забыл  ли я назначить двух
капралов на стрелковую подготовку, не окажется ли у меня сегодня опять самое
большое число невозвращенцев из отпуска, можно ли доверить Хуперу занятия по
топографии  с  допризывниками,-- лежа так в предрассветной тьме, я  вдруг  с
ужасом осознал,  что привычное,  наболевшее успело тихо умереть в моей душе;
при  этом я  почувствовал  себя так же, как  чувствует  себя муж, который на
четвертом году  брака вдруг понял, что  не испытывает  больше ни страсти, ни
нежности, ни уважения к еще недавно любимой жене; не радуется ее присутствию
и не  стремится  радовать ее  и  совершенно  не  интересуется тем,  что  она
подумает,  сделает или скажет; и нет у него надежды ничего исправить, и не в
чем упрекнуть себя за то, что случилось.  Я познал  до конца весь унылый ход
супружеского разочарования,  мы  прошли, армия и я, через  все стадии  -- от
первых жадных восторгов до этого  конца,  когда из всего, что нас связывало,
остались только хладные узы закона, долга и привычки. Сыграны уже все  сцены
домашней  трагедии -- прежние легкие размолвки постепенно  участились, слезы
перестали трогать,  примирения утратили сладость, и родились отчужденность и
холодное неодобрение  и  все растущая уверенность, что всему  виною не я,  а
она, предмет моей любви. Я различил в ее голосе  неискренние ноты  и  теперь
ловил  их  в  каждой  фразе;  увидел  у  нее  пустой,  подозрительный взгляд
непонимания и эгоистические,  жесткие складки в  углах ее рта. Я изучил  ее,
как  изучают  женщину,  с  которой  живут  одним  домом,  день  за  днем,  в
продолжении трех с половиной лет,  и я знал все ее неряшливые  привычки, все
искусственные, затверженные приемы  ее  очарования, ее зависть  и  корысть и
манеру  нервно потирать  пальцы,  говоря ложь. Лишенная обаяния, она  теперь
предстала  передо  мной  как  чужой  и  чуждый  мне  человек,  с  которым  я
нерасторжимо связал себя в минуту неразумия.
     И потому  в то  утро,  когда  нам  предстояло  сняться  с  лагеря, меня
нисколько не интересовало место нашего назначения.  Я  продолжал делать свое
дело,  но  теперь не вкладывал в него ничего, кроме покорности. Приказ был в
09.15  погрузиться в поезд на  близлежащей железнодорожной ветке  и иметь  с
собою в вещмешках неиспользованную часть суточного довольствия; и больше мне
ни до  чего не было  дела.
Быстрый переход
Мы в Instagram