— А точно оно съедобное? Странное какое-то, — с сомнением произнес Игорь. — И синее. Я в южных грибах не очень-то секу. Другое дело — Подмосковье…

— Точно! Это польский гриб, что он синеет — нормально, — поручилась Гаечка, кинула гриб в корзинку и принялась разгребать траву. — Где один, там обычно есть и другие.

Все разбрелись по поляне, нагнулись и принялись рыскать, как мышкующие лисы. Поддавшись азарту тихой охоты, я тоже отправился на поиски. В номинации «первый гриб» победила Гаечка, но остались еще номинации «Самый большой нечервивый гриб» и «Поляна боровиков». Но только я сунулся в траву, как обнаружил гору мусора, на которой колосились поганки.

Прошел чуть дальше, увидел куски чашек и тарелок, тряпки и что-то черное жидкое, похоже, машинное масло. Остановился и крикнул:

— Эй, народ! Сюда мусор свозят, пойдем дальше. Если сожрем эти грибы, у нас жабры вырастут или что похуже.

Подошла Гаечка, с тоской посмотрела на гриб.

— И что его теперь, выбро…

Ее прервал душераздирающий крик Яна, ушедшего далеко вперед. Все повернулись на крик. Ян бежал к нам, выпучив глаза. Прибежал, весь трясется, руками размахивает.

— Там… там… В мешке! Шевелится, стонет! Труп!

— Труп стонет? — вытаращил глаза Барик.

Мы с Ильей переглянулись.

— Пойдем смотреть? — прошептал друг.

— Да ну на фиг! — воскликнул Кабанов.

— А вдруг… помощь нужна? — пролепетала Гаечка и сделала шаг назад.

— Ты уверен? — спросил я у Яна, тот закивал.

— Да! Мешок. Большой. Как раз тело влезет. Шевелится и стонет! Страшно — жуть.

Может, ему показалось на фоне моих россказней про постапокалипсис и Бешеного Макса. А может, и правда в мешке что-то живое. Или кто-то.

В голове вихрем пронеслись предположения. В любом случае, надо посмотреть, что там.

Глава 25

Лаки

— Кто со мной на разведку? — спросил я. — Если оно стонет, то сто пудов не набросится.

Гаечка мотнула головой и попятилась. Илья шагнул ко мне. Барик поднял бревно, непонятно только зачем, направил его на Яна.

— Веди!

Тяжело вздохнув, Ян сжал в кулак дрожащие пальцы и побрел по грунтовке, и мы по сторонам, как телохранители, остальные — дальше. По обе стороны от дороги высились кучи мусора, в том числе строительного, уже поросшего травой. Шли мы метров сто, наконец Ян остановился и указал направо.

— Там.

Все замерли, навострили уши, чтобы услышать стоны, но было тихо. Ветер шелестел подсыхающими листьями, вдалеке орала сойка, что-то мелкое шуршало в кустах.

— Точно там, — с сомнением пробормотал Ян. — В канаве… Мешок…

В этот момент донесся тихий стон, от которого мороз побежал по спине, а горло сжал спазм.

— Вот! — прошептал Ян, пятясь.

Такой придушенный стон могло издать только умирающее существо. Воображение нарисовало изломанного окровавленного человека с проломленной головой… бр-р!

— Идем смотреть? — Илья казался равнодушным, только враз охрипший голос выдавал волнение.

Я первым сошел с дороги. Шаг в направлении звука. Еще шаг. Показался кусок мешковины. Я обернулся. Все смотрели на меня с ужасом и надеждой. И тут стон повторился. На этот раз тише. Ноги вросли в землю, но отступать было поздно. Задержав дыхание, я сделал два шага вперед и замер над небольшим мешком, куда труп взрослого точно не влезет, а вот младенец… Неужели младенец⁈

Есть же кукушки, которые выбрасывают своих детей, не в силах принять ответственность за смерть, а так не видел — значит, не было.