– Садитесь, пожалуйста, садитесь, – донья Лейла указала всем на самые удобные кресла, не желая отпускать руку Деде.

– Мама, – заговорил Хаймито, – нам всем нужно обсудить кое-что личное. Мы поговорим на улице, – обратился он к Маноло, не глядя матери в глаза.

Донья Лейла поспешила на веранду проверить, всё ли в порядке. Она включила уличный свет, выкатила кресла-качалки получше, вынесла гостям напитки и настояла, чтобы Деде съела pastelito[182] – мол, слишком уж она худая.

– Не заставляй меня вас задерживать, – повторяла она.

И вот наконец они остались одни. Хаймито выключил свет на веранде, прокричав матери, что налетело слишком много мошкары. Но Деде подумала, что ему проще подступиться к их проблемам в темноте.

– Ты думаешь, я не знаю, что ты задумала? – в его тоне сквозило волнение.

Донья Лейла отозвалась из дома:

– Тебе вынести еще одно cervecita[183], m'ijo[184]?

– Нет, мама, – ответил Хаймито с нарастающим нетерпением в голосе. – Я говорил с Деде. – И обратился к родным жены: – Я не хочу, чтобы она была замешана в ваши дела.

– Могу заверить тебя, она никогда не была ни на одном из наших собраний, – заявил Маноло. – Даю слово.

Хаймито молчал. Заявление Маноло заставило его прикусить язык. Но он зашел слишком далеко, чтобы с готовностью признать, что был не прав.

– А что прикажешь думать о ее встречах с падре де Хесусом? Ведь всем известно, что он ярый коммунист.

– Неправда, – возразила Минерва.

– Ради всего святого, Хаймито, я ездила к нему всего один раз, – добавила Деде. – И если уж ты хочешь знать правду, говорили мы о нас с тобой.

– О нас? – Хаймито перестал раскачиваться в кресле, его напускная храбрость исчезла. – А что с нами такое, мами?

«Как ты можешь быть таким слепым? – хотела сказать она. – Мы больше не разговариваем, ты мной помыкаешь, ты держишься особняком, тебе ни на йоту не интересен мой сад». Но говорить о своих личных проблемах при сестре и зяте она стеснялась.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

– О чем, мами?

– Перестань называть меня мами, я тебе не мать.

Из кухни донесся голос доньи Лейлы, присматривавшей за служанкой, которая жарила лепешки.

– Еще один pastelito[185], Деде?

– Она так себя ведет с той самой минуты, как я сюда приехал, – признался Хаймито. В его голосе послышалась нежность, напряжение постепенно спадало. – Наверное, сто раз меня спросила: «Где Деде? Где Деде?» – Это был максимальное признание своих чувств, на которое он был способен.

– У меня есть предложение, compadre[186], – сказал Маноло. – Почему бы вам не отпраздновать годовщину свадьбы в каком-нибудь приятном месте?

– Мальчики болеют, – сказала Деде неуверенно.

– Я уверен, бабушка прекрасно о них позаботится, – с улыбкой ответил Маноло. – Может, вам съездить… где у вас был медовый месяц? В Харабакоа?

– Нет, в Рио-Сан-Хуане, – сказал Хаймито, вникая в предложение.

– Это мы ездили в Харабакоа, – напомнила Маноло Минерва натянутым тоном, который так и намекал, что она не одобряет предложенное им примирение. Ее сестре было бы лучше одной.

– Говорят, в Рио-Сан-Хуане есть прекрасный новый отель, – продолжал Маноло.