В доме на кроватях разложены вещицы, которые девочки сшили в тюрьме для своих детей. Их украшения – браслеты, серьги-клипсы, совсем недорогие на вид, – лежат на комоде под стеклянным колпаком, будто на доске для сыра. В шкафу висят их платья.

– Это было платье мами, – говорит Норис, держа в руках платье-сорочку из льна с большими черными пуговицами. Вытащив следующее, она замолкает. Оно более стильное: полосатое, с крупным белым орнаментом. На плиссированной юбке, в районе колен, я замечаю пятно крови. Это «чистое» платье везла в сумке Патрия, чтобы переодеться во что-то свежее перед встречей с мужьями.

На туалетном столике Марии Тересы под стеклянным колпаком лежит ее длинная коса: на ней все еще веточки, грязь и осколки стекла, хранящие память о ее последних мгновениях в арендованном джипе, спускавшем ее с горы. Когда Норис со смотрительницей выходят в соседнюю комнату, я поднимаю колпак и дотрагиваюсь до волос. На ощупь это самые обычные настоящие волосы.

Мы гуляем по саду и сидим под лавром, где «когда-то сидели девочки». Норис говорит: очень жаль, что я пропущу встречу с Деде.

Так я узнала, что есть еще одна, четвертая сестра, которая выжила.

Деде уехала в Испанию и должна была вернуться только после моего возвращения в Штаты.

– Может быть, в следующую поездку познакомитесь, – сказала Норис. – Вы и сейчас можете встретиться с массой людей.

– Речь идет всего лишь об одном абзаце на открытке, – напомнила я ей, так как мне было неловко отнимать у нее так много времени.

Она отмахнулась от моей вежливости.

– Это вас вдохновит, – пообещала она мне. Я в этом не сомневалась.

И вот я познакомилась с дочерью Минервы Мирабаль, энергичной красавицей Мину, которой в день убийства матери было четыре года.

Я помню, как она сидела в этом кресле.

Я помню, как она наклонилась, чтобы поцеловать меня, улыбаясь.

В конце нашей встречи Мину показала мне папку с любовными письмами, которые ее родители писали друг другу, так часто находясь в разлуке. Среди них были письма, которыми они тайно обменивались в тюрьме:

Жизнь моя, отправляю тебе карандаш, чтобы ты мог мне написать. Расскажи мне все. Не утаивай от меня ни одной печали.

И ответ:

Любимая, ты не представляешь, как часто я думаю о нашей последней ночи. Сколько предчувствий у нас тогда было! Я спрашивал себя тысячу раз, что я должен был сделать, чтобы избежать ареста. Но я слишком доверял храбрости и чистой совести наших товарищей, которые уже сидели за решеткой. Я думал, что они сдержат слово и не заговорят даже ценой собственной жизни. Как больно было в них ошибиться. ¡Dios mio![290] А когда я узнал, что тебя с твоими compañeras[291] тоже арестовали, жизнь мне окончательно опостылела. Я горячо просил Бога положить конец моим страданиям. Знать, что ты страдаешь так же, как страдаю я, выше моих сил. О, как долго тянутся дни, бесконечная череда дней! Все, что мне остается, – предаваться иллюзиям. Засыпать в твоих объятиях, прильнув к твоей прекрасной груди, вдыхать свежий аромат твоей кожи и ощущать нежность твоих прикосновений. ¡Vida mía![292] Твой Маноло.

Еще я познакомилась с Марсело Бермудесом, одним из товарищей Маноло, который побывал в пыточной тюрьме вместе с ним.