– Давай поговорим на улице, – донеслось из-за двери командным тоном. Я плеснула себе в лицо водой, зарылась пальцами в волосы и вышла к отцу.

Мы прошли по дорожке мимо помятого «Форда» в тенистый сад. Месяц напоминал тонкое яркое мачете, прорубающее себе путь сквозь лоскуты облаков. В его резком свете я видела, как отец остановился и повернулся ко мне. Он немного наклонился, и наши глаза поравнялись. Тут произошло нечто неожиданное. Без всякого предупреждения он отвесил мне пощечину. Ни разу в жизни он не поднимал на меня руку. Я отшатнулась назад, ошеломленная скорее самим фактом того, что он меня ударил, чем болью, которая взорвалась у меня в голове.

– Это чтобы напомнить тебе, что ты должна уважать отца!

– Я ничего тебе не должна, – возразила я. Мой голос звучал так же уверенно и властно, как его. – Ты потерял мое уважение.

Я увидела, как его плечи поникли. Я услышала, как он вздохнул. В тот момент это поразило меня больше, чем пощечина: я была гораздо сильнее папы, и мама была гораздо сильнее. Он был самым слабым из нас. Ему самому приходилось тяжелее всего от тех подлостей, которые он совершил. Он нуждался в нашей любви.

– Я спрятал их, чтобы защитить тебя, – сказал он. Я не сразу поняла, о чем он. Потом до меня дошло, что он, должно быть, обнаружил пропажу писем из кармана пиджака. – Я знаю, что по меньшей мере три друга Вирхилио пропали без вести.

Похоже, он собирался выставить мои чувства за злость на него – за то, что он спрятал от меня письма Лио.

И тут я поняла: чтобы продолжать жить с ним под одной крышей, мне придется притвориться, что в этом и состояло главное разногласие между нами.

* * *

Изысканное приглашение, которое я нашла в кармане отцовского пиджака, вызвало еще одно возмущение – на этот раз со стороны мамы. Это было приглашение на частный прием, который устраивал сам Трухильо в одном из своих тайных особняков в трех часах езды от города. Внизу было от руки подписано, что присутствие сеньориты Минервы Мирабаль обязательно.

Теперь, когда папа разбогател, его начали приглашать на множество официальных приемов и торжественных церемоний. Его всегда сопровождала я, поскольку мама идти отказывалась.

– Кому интересно смотреть на старуху? – вздыхала она.

– Будет тебе, мама, – спорила я. – В свой пятьдесят один год ты в самом расцвете сил. Настоящая mujerona[66]!

Я прищелкнула пальцами, подбадривая маму. Но, по правде говоря, она действительно выглядела немолодо, старше папы в его новой щегольской шляпе, льняных гуаяберах, высоких черных ботинках и с изящной тростью, которая казалась скорее реквизитом для доказательства собственной важности, чем средством для облегчения ходьбы. Волосы у мамы стали серебристо-седыми, и она собирала их на макушке в тугой пучок, который подчеркивал ее страдальческое выражение лица.

Но на этот раз мама тоже не хотела, чтобы я ехала на прием. Ее напугала подпись в конце приглашения. Будто это была не официальная бумага, а личное письмо. И в самом деле, после одного из недавних больших приемов к нам домой пришел один полковник, друг семьи Хаймито, и навел справки о высокой миловидной девушке, с которой приходил дон Энрике Мирабаль. Она привлекла внимание Хозяина.

Мама даже хотела, чтобы я получила медицинское освобождение у доктора Лавандьера. В конце концов, мигрень и приступы астмы еще не объявили противозаконными.

– Закон – это Трухильо, – прошептал папа, как теперь делали мы все, когда произносили вселяющее ужас имя.

Наконец мама уступила, но настояла, чтобы нас сопровождали и приглядывали за мной Педро и Патрия, а также Хаймито с Деде, чтобы убедиться, что Патрия с Педро выполнят поручение. Мария Тереса тоже просилась пойти, но мама не хотела и слышать об этом. Подвергать еще одну дочь, совсем девочку, опасности – ну уж нет! Кроме того, Мария Тереса не могла ходить на вечерние мероприятия до своего quinceañera[67] в следующем году.