– Неужели у вас тринадцать сыновей? – спрашиваю я с недоверием.

– Sí, señora[83], – с гордостью кивает старик. У меня на кончике языка так и вертится вопрос: «От скольких же они матерей?» Но его злоключения заставляют отбросить любые вопросы. Мы добираемся до той части, где нужно перечислить всех своих детей.

– Как зовут старшего? – спрашиваю я, держа карандаш наготове.

– Пабло Антонио Альмонте.

Я записываю полное имя, и тут меня осеняет:

– Но разве это не имя пропавшего сына? Вы же сказали, что он третий по старшинству?

По секрету мужчина рассказывает мне, что он дал всем тринадцати сыновьям одно и то же имя, чтобы перехитрить режим. Кого бы из них ни поймали, тот может клясться и божиться, что он не тот брат, который им нужен!

Я улыбаюсь находчивости своего бедного запуганного земляка. Вооружившись собственной находчивостью, я придумываю для заявления дюжину имен на основе прочитанных книг, поскольку я вовсе не хочу давать его сыновьям настоящие имена доминиканцев и подвергнуть кого-то из них опасности. Начальник отдела долго изучает список.

– Фаусто? Дмитрий? Пушкин? Это еще что за имя?

Меня призывают на помощь, так как старик не может прочитать то, что я написала. Когда я дохожу до конца, подозрительный офицер обращается к старику, который клюет носом под мое чтение.

– Назовите их сами сейчас же!

– Память подводит, – жалуется старик. – Слишком уж их много.

Офицер сощуривает глаза.

– Как же вы своих сыновей называете?

– Bueno, oficial[84], – уклончиво говорит старик, без конца вертя сомбреро в руках. – Я их всех зову m'ijo[85].

Сынок – вот как он их всех называет. Я мило улыбаюсь, и офицер выпячивает украшенную медалями грудь. Он жаждет начать новую игру.

– Мы сделаем все, что можем, compay[86], – обещает он, ставя печать на заявлении и с готовностью принимая плату в виде рулончика свернутых купюр.

Наконец подходит наша очередь, но начальник объявляет, что отдел закрывается через пять минут.

– Но мы так долго ждали, – говорю я умоляющим тоном.

– Я тоже ждал всю свою жизнь встречи с вами, señorita[87]. Так что не разбивайте мне сердце. Возвращайтесь завтра. – Он осматривает меня с ног до головы, флиртуя. В этот раз я не улыбаюсь ему в ответ.

Выстрелила сама себе в ногу – вот что я сделала, оказав помощь старому дону Хуану. Продлив его встречу, я не оставила времени на свою.

Когда я говорю маме, что нам придется снова прийти сюда завтра, она горько вздыхает.

– Ай, m'ijita[88], – говорит она. – Так и будешь вести борьбу за всех и каждого?

– Это все одна и та же борьба, мама, – отвечаю я.

* * *

Рано утром нас будит громкий стук в дверь нашего номера. Четверо тяжело вооруженных гвардейцев сообщают мне, что им приказано конвоировать меня на допрос в главное управление. Я пытаюсь успокоить маму, но у меня самой так сильно дрожат руки, что я не могу толком застегнуть пуговицы на платье.

Мама встает у двери и заявляет гвардейцам, что она не отпустит меня одну. Но здесь они более суровой породы, чем у нас на севере. Когда она пытается последовать за мной, один из них резко перегораживает ей путь штыком.

– В этом нет нужды, – возражаю я, возвращая штык на место. Я тянусь к маме и целую ее в руку. – Мама, la bendición[89], – говорю я, как в детстве, перед тем как пойти в школу.

Мама уже задыхается от слез.

– Dios te bendiga[90], – всхлипывает она, а потом напоминает мне: – Следи за чистотой сама-знаешь-где! – И тут я понимаю, что теперь она имеет в виду не только мой рот.