– Позаботься о матери, слышишь? – шепчет он и без паузы добавляет: – Мне нужно, чтобы ты отвезла кое-какие деньги клиенту в Сан-Франсиско. – Он бросает на меня выразительный взгляд. – По пятьдесят песо в середине и в конце месяца, пока я не вернусь.

– Вы не успеете оглянуться, как будете дома, дон Энрике, – заверяет его губернатор.

Я поворачиваюсь к маме, чтобы убедиться, не подозревает ли она чего. Но она слишком расстроена, чтобы обращать внимание на деловые поручения отца.

– И последнее, – папа обращается к губернатору. – Зачем вам понадобилась моя дочь?

– Не беспокойтесь, дон Энрике. Я просто хочу немного с ней поговорить.

– Тогда я могу оставить ее на ваше попечение? – спрашивает папа, смотря губернатору прямо в глаза. Слово мужчины есть слово мужчины.

– Безусловно. Я отвечаю за нее перед вами.

Дон Антонио кивает гвардейцам. Встреча окончена. Папу выводят из помещения. Мы слышим звук шагов по коридору, прежде чем их заглушает шум дождя, который льет весь день не переставая.

Мама наблюдает за доном Антонио, как самка животного, готовая броситься на любого, кто угрожает ее детенышу. Губернатор садится на край стола и дружелюбно мне улыбается. Мы с ним встречались несколько раз на официальных приемах, в том числе на последних вечеринках.

– Сеньорита Минерва, – начинает он, жестами приглашая маму и меня занять два стула, которые один из гвардейцев только что поставил перед ним. – Думаю, в ваших силах помочь вашему отцу.

* * *

– ¡Desgraciado![80] – мама ругается на чем свет стоит. Я никогда не слышала, чтобы у нее изо рта вылетали такие слова. – И он еще называет себя человеком чести!

Я пытаюсь ее успокоить. Но, должна признаться, мне нравится видеть маму такой пылкой.

Мы ездим по Сан-Франсиско под проливным дождем, доделывая последние дела перед тем, как днем отправиться в столицу, чтобы подать прошение об освобождении отца. Я оставляю маму в клинике получить запас папиных лекарств и направляюсь в barrio[81].

Но найти бирюзовый домик с белой отделкой никак не получается. Я езжу по улицам и уже близка к отчаянию, когда вдруг мельком замечаю старшую девочку. Одной рукой держа над головой кусок пальмовой коры, она лавирует между лужами. Ее вид в мокром оборванном платье разрывает мое сердце на куски. Должно быть, она спешит по какому-то делу. В другой руке у нее тряпка, завязанная узелком – дамская сумочка бедной девочки. Я сигналю, она вздрагивает и замирает как вкопанная. Может, ей вспомнилось, как я в тот раз врезалась в машину нашего отца, гудя как сумасшедшая.

Жестом я приглашаю ее сесть в машину.

– Я ищу твою маму, – говорю я, когда она забирается внутрь. Она таращится на меня тем же испуганным взглядом, которым на меня смотрел папа всего пару часов назад.

– Куда ехать? – спрашиваю я ее, выруливая на дорогу.

– Туда, – неопределенно показывает она.

– Направо?

Она смотрит на меня в недоумении. Похоже, не отличает правую и левую стороны. Интересно, а читать умеет?

– Как пишется твое имя, Маргарита? – допытываюсь я.

Она пожимает плечами. Надо бы не забыть, когда вернусь, записать этих девочек в школу.

Свернув несколько раз, мы оказываемся у бирюзового домика. Мать выбегает на крыльцо, сжимая воротник платья от задувающего ветра с дождем.

– С доном Энрике все в порядке?

Тут я начинаю сомневаться в правдивости заверений отца о том, что он порвал с этой женщиной. Ее пристальный взгляд явно относится не только к воспоминаниям.

– Его вызвали по срочному делу, – говорю я более резко, чем планировала. Потом, смягчившись, вручаю ей конверт. – Я принесла сумму за весь месяц.