– Хаймито не трухилист, если ты это подразумеваешь. Не больше, чем… чем когда-то папа.

– В каком-то смысле папа был трухилистом, – заявила Минерва.

Все сестры посмотрели на нее в изумлении.

– Папа был героем! – вспылила Деде. – Он умер из-за того, что ему пришлось пережить в тюрьме. Уж тебе ли не знать! Он ведь тебя пытался оградить!

Минерва кивнула.

– Это правда. Он вечно повторял свой главный совет: не раздражай пчел, не раздражай пчел. Именно такие люди, как он, Хаймито и другие, подобные им, вселяли страхи в fulanitos[171], которые столько лет позволяли дьяволу быть у власти.

– Как ты можешь говорить такое о папе? – Деде понимала, что повышает голос. – Почему вы позволяете ей говорить такое о папе? – Она пыталась привлечь сестер на свою сторону.

Мате заплакала.

– Мы не для этого приехали, – напомнила Патрия Минерве, которая встала, подошла к перилам галереи и уставилась на сад.

Деде окинула взглядом двор, будто опасаясь, что ее сестра и там найдет какой-нибудь промах. Но кротоны в этом году разрослись особенно пышно, а нежные бугенвиллеи, которые она считала капризными, отяжелели розовыми соцветиями. Все грядки ухожены и тщательно прополоты. Всё на своем месте. Только новая грядка, над которой она только что трудилась, перекопана. Тревожно было видеть среди аккуратных насаждений сырую бурую почву, словно земля была ранена.

– Мы хотим, чтобы ты была с нами. Для этого мы и приехали. – Минерва неотрывно смотрела на сестру глазами, полными тоски.

– Но что, если я не могу? – голос Деде задрожал. – Хаймито считает, что это самоубийство. Он сказал, что уйдет от меня, если я окажусь втянутой в это дело. – Ну вот, она это сказала. Деде почувствовала горячую вспышку стыда на лице. Она пряталась за страхами своего мужа, вместо себя навлекая презрение на него.

– Наш дорогой кузен… – начала Минерва с сарказмом, но заставила себя остановиться под взглядом Патрии.

– Каждый совершает поступки исходя из собственных мотивов, – сказала Патрия, разрядив напряженную атмосферу, – и мы должны уважать их.

Блаженны миротворцы, подумала Деде, но, как ни пыталась, не смогла вспомнить, какая награда была им обещана.

– Что бы ты ни решила, мы всё поймем, – заключила Патрия, оглядываясь на сестер.

Мате кивнула, но Минерва отвернулась и зашагала прочь. Она никогда не умела оставлять все как есть. Садясь в машину, она напомнила Деде:

– В следующее воскресенье в три у Патрии. На случай, если ты передумаешь, – добавила она.

Наблюдая, как удаляется машина, Деде почувствовала странную смесь страха и радости. Преклонив колени на новой грядке, она уняла дрожь в ногах. К тому времени, как она разровняла почву и выложила по периметру камешки, у нее созрел план. Только гораздо позднее она поняла, что забыла заложить в землю семена.

* * *

Она уйдет от него.

В сравнении с этим решением подпольная встреча у Патрии была лишь маленьким шажком на фоне большого поворота. Всю неделю она совершенствовала свой план. Выбивая матрасы и дезинфицируя плинтусы от красных муравьев, нарезая лук для mangú[172] мальчикам на завтрак и заставляя их пить чай с limoncillo[173], чтобы защитить от простуды, она вынашивала план. В темной спальне, ощущая на себе всю тяжесть его тела и ожидая, пока все закончится, она наслаждалась своей тайной, у которой был восхитительный вкус свободы.

В следующее воскресенье, пока Хаймито будет на gallera, Деде поедет на собрание. Когда он вернется, обнаружит записку, оставленную на подушке:

«Я чувствую себя погребенной заживо. Мне нужно выбраться. Я не могу больше продолжать притворяться».

Их совместная жизнь потерпела крах.