|
Его щенячья преданность превратилась в угрюмый деспотизм, сменяющийся иногда периодами мрачного раскаяния, которое можно было бы назвать страстью, если бы в нем было меньше голода и больше желания. Верная своей натуре, Деде старалась изо всех сил, стремясь к порядку, стремясь к миру. Она была постоянно озабочена – то рождением сыновей, то семейными неурядицами после ареста папы, то его печальным закатом и смертью, то одной из множества их с Хаймито неудач в делах. Возможно, он чувствовал себя сломленным всеми этими поражениями и ее напоминаниями о том, как она пыталась их предотвратить. Если раньше он всегда уезжал пропустить стаканчик среди людей, то теперь чаще предавался пьянству в уединении.
Для Деде было вполне естественным винить себя. Может быть, она недостаточно любила его. Может быть, он чувствовал, что бо́льшую часть их брака кто-то другой преследовал ее в мыслях. Лио! Что с ним стало? Деде не раз как бы между делом справлялась у Минервы об их старом друге. Но та ничего не знала. Последнее, что она слышала о Лио, – что ему удалось переправиться в Венесуэлу, где готовилась к вторжению группа беглецов. Но недавно, не дожидаясь вопроса Деде, Минерва сама призналась ей, что их старый друг жив и здоров. – Настройся на радио Rumbos[174], это девяносто девятая частота на твоем приемнике. Минерва прекрасно знала, что Хаймито будет в ярости, если обнаружит, что Деде слушает запрещенную радиостанцию, но все равно искушала ее. Одной дерзкой ночью, когда Хаймито крепко уснул после близости, Деде оставила его и тихонько пробралась в дальний конец сада, в небольшой сарай, где хранила садовые инструменты. Там, в темноте, сидя на мешке с корой для орхидей, она медленно вращала ручку транзистора Хайме Энрике. Вдруг затрещали помехи, и сквозь них она услышала голос очень самоуверенного человека: – Приговорите меня! Это не имеет значения! История меня оправдает. Вскоре Деде узнала, что в ночное время речь Фиделя без конца проигрывали по кругу. Ночь за ночью она удалялась в сарай, и дважды ее ожидание было вознаграждено незнакомым, еле слышным голосом человека, которого представляли товарищем Вирхилио. Он произносил свои обычные высокопарные речи, которые никогда не привлекали Деде. Но все равно каждую ночь она неизменно возвращалась в сарай, потому что эти вылазки придавали смысл ее существованию. Они стали тайным протестом ее изголодавшегося сердца, ее собственным подпольем, состоящим из одного человека. Теперь, планируя бегство, Деде пыталась представить, как удивится Лио, услышав, что Деде присоединилась к своим сестрам. Он будет знать, что она теперь тоже среди отъявленных смельчаков. Его печальные, серьезные глаза, стоявшие перед ее внутренним взором столько лет, сливались теперь с глазами, которые смотрели на нее из зеркала. Мне нужно выбраться. Я не могу больше продолжать притворяться. * * * По мере приближения решающего дня Деде обуревали сомнения, особенно когда она думала о своих мальчиках. Энрике, Рафаэль, Давид – как она могла их покинуть? Хаймито никогда бы не оставил ей сыновей. Он относился к ним не просто как к своей собственности, а так, будто они были частью его самого. Достаточно вспомнить, что, придумывая им имена, он кроме своей фамилии давал им и свое первое имя! Хайме Энрике Фернандес. Хайме Рафаэль Фернандес. Хайме Давид Фернандес. Различалось только среднее имя, которое волей-неволей становилось главным. Дело было не только в том, что она не вынесла бы потерю сыновей, хотя сама мысль об этом приводила ее в такой ужас, что могла бы ее остановить. При этом она и сама не могла их бросить. Кто встанет между ними и их отцом, когда он выйдет из себя и поднимет на них руку? Кто приготовит им mangú так, как они любят, кто подстрижет им волосы как надо, кто посидит с ними в темноте, когда им страшно, а на следующее утро не напомнит, что ночью сидел рядом? Ей нужно было поговорить с кем-то, кроме сестер. |
