– Это ж какими ебанутыми тварями надо быть! – сказал Сэмми с чувством, когда она закончила. – Кэп, вы же их убили, я правильно понял?

– Я ещё свой манускрипт не читал, – напомнил я.

– А вы тозе будете пропускать рисьное? – прищурилась Сэкиль. – Мне интересно!

– А уж мне то… – отвела глаза Натаха.

– Ничего не обещаю, – ответил я и осторожно развернул потрепанную бумажку.

«Итак, ты стоишь в трусах с тупым непониманием происходящего на небритой морде».

– Вот узе нет! – хихикнула Сэкиль.

– Не перебивай, узкоглазая! – пихнула её кулаком в плечо Натаха.

«Узкоглазой не доверяю. Слишком липнет. Хотя сиськи у неё классные…»

– Это неправда зе! Ну, кроме сисек.

– Да молчи ты, горе!

Я читал долго и ничего не пропускал. Ну, почти. Комментарии внешности и сексистские наблюдения… Нет, мне не стыдно. Но мне с ними ещё общаться.

– То есть, раньше мы память не теряли? – спросила по окончании чтения Натаха.

– А мы теряли, – добавила Абуто.

– Странно. Посему всё изменилось?

– Есть у меня нехорошее подозрение, – нехотя сказал я.

Глава 18. Аспид

We’re all mad here. I am mad; you are mad.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

Тёмная комната, фигура в кресле, гендерно неопределённый голос удивительно комфортного тембра. К такому хочется прислушаться. Такому хочется отвечать.

– Давайте вернёмся к вашему детству, Антон.

– Зачем?

– А что вас смущает в моём предложении? Чего именно вы не хотите касаться?

– Детство прошло. Его больше нет, оно не вернётся, какой смысл туда лезть?

– Практически всё, что происходит с нами в зрелом возрасте, имеет свои корни в периоде становления личности.

– Я знаю, что психотерапия зациклена на детстве и родителях, я не совсем всё таки дикий. Но мне это кажется абсурдным.

– Почему?

– Потому что да, корни там. Вот вытащите вы их на свет, допустим. Они, как и полагается корням, будут корявыми и уродливыми. Ну и что? Они уже таковы, каковы есть. И ствол таков, какой вырос на этих корнях. И листья, и цветочки яблочки, и червячки с дятлами. Препарированием корней это не изменишь.

– Вы считаете, Антон, что вы уже неизменны?

– В мои то почти сорок? Боюсь, что да.

– А почему «боитесь»?

– Просто словесная форма.

– То есть, вы не хотели бы измениться?

– Я в любом случае изменюсь. Постарею, поглупею, потеряю форму, перестану воспринимать мир критически, стану мерзким вонючим старикашкой, уже окончательно никому не нужным… А потом сдохну.

– А вы ощущаете себя ненужным?

– Вот не надо этого. Я точно знаю, что я нужен. У меня сын растет, ему семь, значит, ещё лет десять пятнадцать буду нужен точно. У меня воспитанники, которых надо дотянуть до выпуска так, чтобы они ничего не поломали себе ни в голове, ни в тушке.

– А потом?

– Что потом?

– Вы так это сказали, как будто вы существуете, только пока нужны детям. А когда они вырастут?

– Дальше они уже сами себе злобные буратины.

– Вы общаетесь с выпускниками? Теми, кто вырос?

– Нет. Какое то время общались, а потом всё закончилось.

– Вас это расстраивает?

– Немного. Но я предпочитаю считать, что это признак благополучия. Если я им не нужен – у них всё хорошо. Им есть на что опереться, кроме меня.