– А что, есть причины для волнения? – проницательно спросил наш эскулап, глядя на солнце сквозь багровый напиток.

– Ну, так… – уклончиво ответил я. – В какой то момент, знаешь, довольно неприятно торкнуло.

– В терапии вообще мало приятного, – отметил он. – Как и во всей медицине. Это как аппендикс вырезать – больно, противно, но перитонит хуже.

– Умеешь ты успокоить, да.

***

– Что это было, Нетта?

– Антон, меня там не было.

– Я думал, ты всегда в некотором смысле со мной.

– В очень «некотором». Клиника меня пугает.

– В смысле, «пугает»? Ты же вирп, что тебе сделается?

– А что сделалось с остальными вирпами?

– Их нет.

– Именно.

– Эй, ты же меня не бросишь сейчас?

– Нет, – вздохнула она так натурально, что у меня аж сердце кольнуло. – Ты без меня пропадёшь. Но это так неправильно…

– Да почему неправильно, чёрт меня подери?

– Я костыль. Без меня было бы тяжелее. Но, пока ты опираешься на меня, ты не можешь опереться ни на что другое. Для меня это кошмар логического замыкания – тебе будет очень больно, если меня не станет. Но ты не вернёшься в норму, пока я с тобой.

– В жопу норму, Нетта. В. Жопу. Норму. Норму, где нет тебя. Поняла?

– Поняла, Антон. Давно поняла.

– Ты и дети – лучшее, что у меня есть. В конце концов, вдруг эта ебучая терапия меня вылечит? Буду и с тобой, и нормальный, разве плохо?

Ничего не ответила Нетта. Ну и ладно. Она всё равно классная.

***

– Антон Спиридонович!

– Чего вам, Эдичка?

– Я хотел бы высказать несколько замечаний по поводу нашего с вами взаимодействия.

– Хотите – высказывайте, – равнодушно ответил я и, отодвинув его плечом, пошёл в столовую.

– Но вы меня не слушаете!

– А вы мне хотели высказать? Я думал, тем, кто вас сюда прислал.

И ушёл. А то обед остынет. Удивительно, как время пролетело с этим мозгоклюйством. Казалось, ну что мы там поговорили, а несколько часов как жопой сжевало.

Увы, Эдик, нимало не смущаясь, подсел ко мне за стол. Может, на него суп случайно перевернуть?

– Антон Спиридонович! – сказал он укоризненно. – Это просто несерьёзно!

– Эдичка, – ответил я, глядя в тарелку, – когда я ем, я глух и нем.

Я отметил, что ребята смотрят, как мы сидим рядом, а по их рукам и плечам бегут картинки. Социопсихологи считают, что скин толк – это полноценный метаязык, который конкурирует с вербальной речью как минимум на равных. Но лично я думаю, что социопсихологи – долбоёбы.

– Вы, я вижу, не спешите включаться в скин толк коммуницирование? – отметил Эдик.

Я промолчал, наворачивая суп. Гороховый Тоне особенно удаётся.

– Почему вы лишаете себя такого канала общения с воспитанниками? Вы так много упускаете…

Строгая, но смешная рожица на его предплечье забавно подмигнула мне, но я не проникся.

– Смысл подростковой коммуникации – исключение из неё взрослых, – сказал я, переходя ко второму блюду. – Раньше эту роль исполнял сленг, сейчас – скин толк. Предпочитаю оставить их наедине друг с другом хотя бы там.

– И вам совсем не интересно?

– Не настолько, чтобы нарушать личное пространство. В интернате его и так очень мало.

– Вы многое упускаете.

– Если кому то что то от меня надо, он всегда может подойти и сказать это старым добрым оральным способом.