– Так бывает?

– Иногда. Я иссредовара такие пространства раньсе.

– Это как?

– Представь себе город, в котором время ири пространство, ири и время, и пространство сразу явряются фигурами Пенроуза.

– Не могу представить. Они что там, ходят вверх ногами? Или носят трусы наизнанку?

– Нет зе, для зивуссих там всё выгрядит посьти нормарьно, к неборьсим странностям они привыкри. А для внеснего набрюдатеря они рибо конгруэнтны, рибо ненабрюдаемы, зависит от фазы.

– И никто об этом не знает?

– Посему не знает? Кому порозено, те знают. Есть церый институт. Называесся ИОП. Институт Обсефизисесских Пробрем.

– ИОП? Почему то звучит знакомо.

– Просто на непририсьное срово похозе, Кэп сама. О нём мало кто знает.

– И зачем это всё изучалось целым институтом?

– Если с насым миром сто то срусисся, хоросо иметь запасной, да?

– Нет.

– Посему?

– Потому что, если будет запасной, то с нашим точно что нибудь случится. Наличие резервных вариантов провоцирует на смелые эксперименты.

– Я просто математик, Кэп сама. Я указываю возмозности, а как люди ими распорязаются, они ресают сами.

– В этом все учёные, – вздохнул я, – заботливо дают обезьяне гранату, объясняют, как выдернуть чеку, а потом удивляются результату. Что могло пойти не так? Ведь они же предупредили о последствиях!

– Ты дазе не знаесь, наскорько ты прав, Кэп сама.

– Эй, вы чего застряли? – Натаха вылезла из переплетения труб, чумазая, но довольная. – А я чего нашла! Вы не поверите!

***

– Оу! – воскликнула Сэкиль, когда Натаха торжественно распахнула перед нами дверь. – Натаса, я тебя рюбрю!

– Да я сама на себе жениться готова! Чур я первая в душ!

Перед нами открылось нечто вроде кабинета, совмещённого с гостиничным номером «люкс». Отделанное полированным деревом помещение с массивным столом и удобным креслом отделено лёгкой дверью от комнаты спальни. Там широченная мягкая кровать, встроенные шкафы, ковёр на полу, люстра на потолке и – ванная за матовой стеклянной дверью.

– Там есть горячая вода! – сказала Натаха. – Я первым делом проверила! И нормальный шампунь! И… А, к чёрту, быстро не ждите!

Мы с Сэкиль смотрели, как раздевается за полупрозрачным стеклом её далёкий от модельных пропорций силуэт.

– Заль, сто Натаса такая некрасивая, – с искренним сожалением сказала азиатка. – Она хоросая зенсина. Грубая, простая, но хоросая.

– Это важнее красоты. Красота приедается. Красота уходит с возрастом. Красоту очень легко потерять. Остаётся человек, какой он есть.

– Ты рюбис её?

За этим вопросом неслышно прозвучал другой: «А меня?» Или мне показалось. Не то я сокровище, чтобы искать моей любви.

– Не знаю, – сказал я честно. – Любовь – это такое, на перспективу. Что то протяжённое во времени. Она включает в себя планы на будущее. «Жили они долго и счастливо и умерли в один день». А что делать, если вы уже умерли? Если ваше время замкнуто в эту, как её, топологию мужика на «П»?

– Пенроуза.

– Никак не могу запомнить. Буду звать её «эшеровской». Или правильно «эшерской»?

– Мозно «есеровской». Рюди понимают картинки, а не математику.

– В общем, вы с Натахой – самое дорогое, что есть у меня в этой послежизни. Но для любви здесь слишком мало пространства времени. Любовь – это «до гроба», а не после. Кто поручится, что этой ночью мы не забудем, кто мы, как уже бывало? Не уставимся утром с ужасом: «Кто эти люди, и почему я с ними в одной постели?»

– Я понимаю тебя, Кэп сама.