– Кап сама, есри кто то сказет вам, сто он понимает квантовую физику, прюньте ему в граз. Её можно изусять, но понимать нерьзя. Посему фотон ведет себя как ворна или как сястица в зависимости от того, кто на него смотрит? Нипосему. Вот так.

– И всё равно… – упрямлюсь я. – Вот мы поломали какую то трубу…

– Много труб, Кэп! – возмущается Натаха.

Я отмахиваюсь.

– Это я понимаю – трубу сломали, тут остыло, там нагрелось. Это понятная мне физика, физика говна и пара, я в школе такую учил. Но почему от этого память перестала пропадать?

– У меня есть гипотеза, Кэп сама. Стобы обойти принцип квантовой неопредерённости Гейзенберга, в квантовых высисритерьных сетях испорьзуют сверхпроводясие кубиты. В резиме сверхпроводимости эректроны образуют бозе эйнстейновский конденсат, и порусяется синхронность квантовых нейронов. Это позворяет порусять квантовые эффекты на макроуровне. Мозет быть, заморозенный этаз – это сверхпроводяссяя сясть квантового макрокомпьютера. Нарусирась сверхпроводимость – нарусирась синхронность.

– Заодно холодильник со жратвой разморозился, – хмыкнула Натаха. – Его, небось, к этому… Сверхчего то там пристроили, раз там всё равно холодно. А тепло сбрасывали в систему подогрева воды и всякого такого.

– И к чему это нас приведёт?

– Не знаю, Кэп сама. Это как с тем котом.

– А что опять с ним не так? Я только только начал понимать этот парадокс…

– Нет, Кэп! – засмеялась Сэкиль. – Его невозмозно понять, торько описать. Вот, например, сто будет, есри нескорько независимых набрюдатерей открывают коробку с котом, не зная друг о друге? Врияет ри резурьтат первого набрюдетеря на резурьтат остарьных? Действитерьно ри, если один уже увидер кота мёртвым, то другой не мозет увидеть его зивым?

– И как, может?

– На микроуровне – есё как. На макроуровне… Мы ведь видери зивыми тех, кто умирар, да?

– Но Абуто умерла насовсем?

– Наверное да, Кэп сама. Наверное, потому сто мы всё поромари.

– Да блин! Это ж она и просила!

– Не перезивай, Натаса. Мы не мозем предсказывать будусее, потому сто оно зависит от многих набрюдатерей сразу.

– Да ну вас, – расстроилась Натаха, – пойду лучше посмотрю, что тут есть. Всё ещё не помню, чем занималась до всего этого, но жопой чую – трубы мне как родные! Бывают бабы теплотехники, Кэп?

– Бабы, Натах, бывают что угодно.

– А я кое сто вспомнира, Кэп. Но сто то меня это не радует.

– Не хочешь – не рассказывай.

Сэкиль задумчиво походила туда сюда, потом присела на трубу, вздохнула и сказала:

– Одназды, Кэп сама, я дорго дорго искара работу. Я математик, специализируюссийся на квантовых высисрениях и обсей топорогии. Не самая востребованная спесиарьность. У меня росла дось, меня оставил муз, мне быри осень осень нузны деньги.

– Тебя бросил муж? – удивился я. – Такую умную и красивую?

– Прохо быть срисском умной, Кэп сама. Он быр простой серовек, и не осень меня понимар.

– Совсем как я.

– Немнозко похозе, да. Я сама виновата – дря меня быра вазна торько работа. Вазнее, сем муз и доська. Натаса права – я умная, но дура.

– Так часто бывает.

– Со мной связарась одна компания, которая дерара игры. Я совсем нисего не понимара в играх, и так и сказара. Но они всё равно меня взяри. Оказарось, сто они дерари не просто игру, они дерари церый мир. Им нузен быр спесиарист по топорогии неориентируемых пространств.

– Зачем?

– Стобы их мир быр настояссий, понимаес? Но при этом в него мозно быро играть.