– Не верите?

– Сомневаюсь. Тут нужно чудо, а не глазки строить.

– А если будет чудо? Поможете?

Ситуация чертовски смахивала на ловушку, но я согласился. Вариантов, кроме чуда, у меня нет.

Алёна откланялась и убежала, а я пошёл уже не торопясь. Не было настроения заканчивать пробежку, ускоряя своё возвращение к неприятностям, которые, я не сомневался, меня уже поджидают. И, разумеется, как в воду глядел.

***

– Отец!

– Я этот человек.

– Какого чёрта?

– Какого чёрта что?

– Какого чёрта по «Макару» шароёбится какой то мутный гондон, утверждающий, что он новый директор?

Она говорила подчёркнуто громко, явно в расчёте, что так смело поименованный персонаж её услышит.

– Я, конечно, не очень новый, но определённо директор, – ответил я, тоже слегка повышая голос, – и я этому самозванцу сейчас дам по тыкве.

– Не надо мне по тыкве! – вышел из гостиной в прихожую молодой (То есть до тридцати, святое Мироздание, для меня это уже «молодые»! ) человек весьма интересной наружности. Высокий стройный красавец с породистым лицом. Прямой нос, голубые глаза, длинные волосы и отлично сдизайненные геометрические нанотату на лице и руках. Сука, эльф какой то, только что уши не торчат.

– Девушки неверно меня поняли, Антон Спиридонович!

Где его учили так улыбаться? На курсах «Как вызвать ненависть всех окружающих мужчин»?

– Мы знакомы?

Риторический вопрос. Я бы такого красавчика запомнил, хотя бы из чёрной зависти.

– Нет, но я много о вас слышал. Весьма разного, признаться, но хорошего больше.

– Я не пустила его дальше прихожей, – подоспела решительная Клюся с битой в руках. – Шляются тут всякие!

И она, и дочь смотрят на визитёра настороженно, но с интересом. Не удивительно. Он так ослепительно элегантен, что хочется надеть сварочные очки. Я в своём костюме для пробежки выгляжу на его фоне престарелым потасканным гопником.

– А я о вас и сейчас не слышу, – осадил его я.

– Ах, извините. Я Эдуард. Эдуард Андриевский.

Дочь, не удержавшись, прыснула, а от моего пристального взгляда замахала руками и скрылась за угол, чтобы проржаться.

– Ах, ну если Эдуард! – захихикала Клюся.

Гость растерялся в полном непонимании ситуации. Явно не такой реакции ждал он в ответ на своё представление.

– Я сказал что то смешное? – он быстро оглядел себя, предположив некий забавный непорядок в одежде, но нет – по прежнему совершенен, и даже ширинка не расстегнута.

– Не обращайте внимания, – отмахнулся я.

***

Это наш внутренний юмор. Внутрисемейный, я бы сказал, включая в этот круг Клюсю. Эдуардом звали первого поклонника дочери, приторного и самовлюблённого мудака. Его пафосные ухаживания («эдуардинг») развлекали нас какое то время, потом она послала претендента так далеко, как тот заслуживал. С тех пор «эдуард» стало именем нарицательным.

«Очередной „эдуард“, пап, не беспокойся. Если будет серьёзно, я тебе скажу».

Я не то чтобы не беспокоился, но в личную жизнь не лез, отчётливо понимая, что могу выступать только в качестве отрицательного примера. Клюся эту шутку отлично знала, они часто вместе с Настей хихикали, обсуждая безнадежную «эдуардовость» очередного претендента. В общем, визитёр не мог представиться более неудачно.

– Итак, чтобы разрешить возникшее недоразумение, – справился с неловкостью Эдуард.