— Я не совсем понимаю, — сказала Фенелла. Краббе быстрым шепотом объяснил. Она покраснела и поняла.

— Теперь надо нам поторапливаться, — сказал Нэбби Адамс, — если собираемся сегодня вернуться. — И заговорил на урду с Алладад-ханом, сидевшим за рулем в берете и форме. Алладад-хан вытащил из закромов револьвер. — Ачча, — сказал Нэбби Адамс. — В любом случае, есть.

— Дорога плохая? — спросила Фенелла.

— Участок плохой, — пояснил Нэбби Адамс. — Миль девять. Хотя не хочу вас пугать, миссис Краббе. — Нэбби Адамс сел с Краббе на заднем сиденье. Собака прыгнула на него, облизала, обнюхала, наконец, успокоилась, удовлетворенно ворча, у него на коленях. — По-моему, чему быть, того не миновать. Сегодня пулю в живот не получишь, так завтра получишь. — Фенелла села рядом с Алладад-хапом.

Была пятница, мусульманская суббота, нерабочий день в школе. Они ехали в Джилу, в городок на границе штата, где Нэбби Адамсу предстояла инспекция транспортных средств. Нэбби Адамс, не имея никакой иной возможности расплатиться за гостеприимство, задумал небольшое угощение для четы Краббе. Бандиты на дороге и городишко, название которого по-малайски означало «безумство». По пути было несколько кедаев, где Нэбби Адамс задолжал относительно малую сумму. Выставит им пару пива. Самое меньшее, что можно сделать.

— Вы уверены, что мы сегодня сумеем вернуться? — спросил Краббе. — Дорога дальняя.

— Вернетесь вовремя, чтоб хорошенько соснуть перед Днем физкультурника, — заверил Нэбби Адамс. — На этот счет можете не волноваться.

Покачиваясь на заднем сиденье навязанной себе машины, Краббе думал о Дне физкультурника. Должны возникнуть проблемы. Он предчувствовал, что Бутби не захочется слишком часто зевать по прошествии этого самого дня. Он слышал шепотки, подмечал конспиративные мальчишеские кивки, взгляды. Возможно, возникла полноценная возможность для мести, для отпора британской тирании. Он знал — что-то произойдет, но не мог сказать точно, что именно. Настоящий мятеж? Длинные ножи? Поджог школьных зданий?

Утро было темное, влажное, с тяжелыми тучами. Алладад-хан обратился к ветровому стеклу с долгой речью на урду. Нэбби Адамс высокомерно слушал.

— Говорит, будто думает, дождь собирается, — перевел он. — Да что он знает. Понимаю, чего он имеет в виду. Ехать хочет, чтоб сегодня вернуться к жене и ребенку. Не хочет, чтобы я начал где-нибудь выпивать. В любом случае, — сказал Нэбби Адамс, — так сказать, отправляемся в путь. Кедай вон там, вверх по дороге.

В жалком кедае, где, впрочем, бегали куры, козы мирно трясли бородами, несколько сикхов радостно выпивали бутылку самсу большой крепости. И упросили вновь прибывших присоединиться к их обществу, жирно улыбаясь из-под бород. Алладад-хан был суров. Только одну бутылку. Нэбби Адамс красноречиво возражал, ругался, но Алладад-хан стоял на своем как кремень. Надо ехать. Он смотрел в грязное окно на грязное небо, где тяжелыми кольцами вяло двигались тучи.

— Кем он себя воображает? — сказал Нэбби Адамс. — Приказывает вышестоящим. Только потому, что добыл чуточку денег у жены из копилки, думает, будто может мне указывать, черт побери. Ну уж нет. — Но вполне покорно выпил теплого пива и, пока небеса еще больше темнели, согласился продолжить долгую дорогу.

— Здесь люди в самом деле другие? — спросила Фенелла. На уме у нее были прохладные библиотеки с антропологическими отделами. Она автоматически мысленно видела введение в монографию: «Аборигены Верхнего Ланчапа представляют в этимологическом и культурном отношении совершенно иную картину по сравнению с жителями прибрежных районов…»

— Сами увидите, — сказал Нэбби Адамс. — С духовыми ружьями и с абсолютно голыми задницами.