|
Ты точно разумом знаешь, что пить морскую нельзя, и это усилит жажду во сто крат, но, сойдя с ума, не выдерживаешь и наклоняешься, чтобы наглотаться ее до одури. А потом повторяешь это снова и снова, страдая все больше. Но я не хочу этого хотеть. Я только собираюсь сказать, чтобы Рамзин отвалил от меня, как он обрушивает на меня один из своих убийственных поцелуев, и я отвечаю, прежде чем успеваю подумать о том, насколько это хреново. И опять проваливаюсь в чертово параллельное измерение, в котором существуют только его властно вторгающийся язык, твердые ласкающие губы, сокращение рельефный мускулов напротив моего изнывающего тела, невыносимый жар, окутывающий меня словно плотный кокон. Ладони, пальцы, испаряющие мою кожу, делая каждое прикосновение просто невыносимо острым. Выгибаюсь и не могу не стонать, раздвигая ноги и желая большего, и, как всегда, получаю больше, чем прошу. Рот Игоря отпускает мой, давая, наконец, дышать и стонать в голос, и скользит вниз блуждающими торопливыми поцелуями и жалящими легкими укусами, каждый из которых словно проникающее в сердце и разум ранение. В его движениях голод, тот, который нет больше сил терпеть.
Мои глаза закрыты, и открывать их нет необходимости, потому что я знаю, как он выглядит, когда совершенно теряет себя во мне. Когда борется с этим нарастающим безумием так же, как я, и так же бесславно проигрывает. Его лицо напряженное, бледное, брови сдвинуты, словно он терпит мучительную боль. На его огромном теле вздуваются все мышцы, и выступает пот, как и на моем, и они смешиваются от контакта нашей кожи, еще сильнее спаивая нас в единое вожделеющее существо. Больше всего желая оттолкнуть, я обвиваю его руками, обхватываю ногами, открываясь и отдаваясь. Должна гнать от себя, должна, но тяну еще ближе. Что же за проклятье на мне — так ненавидеть и так нуждаться в том, чтобы был не просто рядом, а немыслимо близко? Врывался, вплавлялся, врастал в меня. А я бы вцеплялась в него ногтями и зубами, оплетала как гребаная лиана, душила, топила в себе, задыхаясь от этих раздирающих надвое эмоций, каждая из которых как десятибалльное землетрясение по своей разрушительной силе. Рамзин снова захватывает мой рот, и в этом поцелуе чудится уже не только его обычное нападение, желание опрокинуть меня, смять все, что может вызвать даже намек на сопротивление, но и какое-то отчаяние. Это не грубая ласка, а жадное поглощение. Он захлебывается, давится, как зверь, что насыщается, зная что в последний раз, и это почти пугает меня. Рамзин не играет в свои игры сегодня, не изводит меня доводя до невменяемости ласками, а вторгается сразу, до упора врываясь в меня, распахнутую ему навстречу. И останавливается, погруженный так глубоко, что даже больно, вжимая свои бедра между моих ног намертво, и целует, целует меня так, что губы уже должны быть в кровь, сжимает мое лицо в ладонях, будто того контакта, что уже есть, ему совершенно недостаточно. Я не могу дышать, только не могу понять — то ли от его пожирающих поцелуев, то ли от исходящей от каждого его движения обнаженной, почти истеричной тоски и потребности во мне. А потом все приходит в яростное движение, сокрушая меня окончательно. Пальцы Игоря впиваются в мои ягодицы, обездвиживая и приподнимая, подстраивая под себя, делая глубину его проникновения просто запредельной. Его руки жестко фиксируют меня, и все, что я могу — это рассыпаться в пыль в этом мертвом захвате от каждого свирепого толчка. И я, как всегда, принимаю его правила, отдавая ему право взорвать нас обоих. И он делает это так, как не может никто другой. Выбрасывает меня в диком оргазме в иное пространство, топит в своей голодной тьме, делая само наличие физического тела совершенно неважным. — Яна! Яна! Проснись! Тебе плохо? — открываю, наконец, глаза, чтобы увидеть над собой не содрогающегося в собственном экстазе Рамзина, а встревоженную Амалию. — Ты не заболела? Заболела. Очень тяжелый, мать его, случай. |
