Главный среди них резко оборачивается. Он высокий, светловолосый, в квадратных очках, как у Бадди Холли, и с большими наушниками на шее.

– Извините! – бросает он с легким шотландским акцентом. На правом мизинце у него перстень, как у Ролло Рисби.

Ахаю и тычу Дженни в бок.

– Мы знаем, кто вы! – перекрикивает она шум.

– Что? – кричит он в ответ.

– Я говорю, мы знаем, кто вы! – вопит Дженни ему чуть ли не в лицо.

– Круто! – он подмигивает. – Увидимся на танцполе, дамы, – он знаком зовет за собой остальных.

Дженни встает на цыпочки и кладет руку ему на плечо.

– Мы не фанатки! – кричит она теперь уже прямо в лицо. – Мы здесь из-за вашего брата. Алфи. Где мы можем поговорить?

В свете стробоскопов бледное лицо Иэна бледнеет еще сильнее. Они с друзьями расходятся – стукаются кулаками, бросают «Увидимся». Затем Иэн жестом зовет нас за собой и ведет с танцпола к двери без таблички, а потом – вперед по длинному бетонному коридору. Ноги у Иэна длинные, мы с Дженни едва за ним поспеваем. К слову, он слегка прихрамывает на правую. Подпихиваю Дженни в бок, но она и сама заметила.

В конце коридора Иэн кивает здоровенному охраннику. Тот бурчит что-то в ответ; Иэн открывает металлическую дверь с надписью «Для артистов».

«Говорила же», – читается во взгляде Дженни.

Гримерка Иэна ненамного больше моей спальни. Потертый кожаный диван, два металлических складных стула и деревянный журнальный столик, по которому разбросана папиросная бумага и два пакета чипсов с креветками. Одна-единственная лампа дневного света висит на тонком черном проводе, как в комнате для допросов.

В ярком освещении Иэн не так похож на своего отца, как описывала мисс Шульц. Те же светлые волосы, но глаза другие. Добрее. Если бы не кольцо, я бы, наверное, даже не догадалась об их родстве.

– Итак… – Иэн вытягивает длинные ноги на кожаном диване и жестом приглашает нас сесть. – Кто вы, собственно, такие?

– Мамы. Из Сент-Анджелеса, – отвечает Дженни.

Иэн хмурится.

– Вас Клео прислала? Слушайте, если это из-за письма, то я его отправил по совету адвоката. Адвоката, с которым я больше не сотрудничаю.

– Какого пи… – начинает Дженни, но я перебиваю:

– Речь о вашем брате. Единокровном. Алфи.

– Ясно, – Иэн открывает большой холодильник и предлагает нам по стеклянной бутылке мате с кофеином. – Видимо, тайных детей не бывает. Тем более в эпоху генетической экспертизы… – он достает из кармана зажигалку и с ее помощью открывает все три банки. – Ладно, что вы хотите знать?

– Вас видели на бдении в субботу. Почему вы пришли? – Дженни подается вперед.

Иэн медленно отпивает мате.

– Почему я был на бдении по пропавшему единокровному брату? Хм. Полагаю, пришел выразить уважение. Сочувствие. Конечно, старик вряд ли оценил. Впрочем, я от него ничего не жду.

У него безумно печальный вид, так и хочется обнять.

– Нет-нет, это ничего, – поспешно добавляет Иэн, заметив мое лицо. – Мне тридцать восемь. Я посещал психолога. И да, аяуаску[16] тоже пил. Меня это больше не гложет. Я смирился.

– Значит, вы не похищали тайного единокровного брата?

Боже, какая глупость! Безумие. Дженни щелкает языком.

– Флоренс, пожалуйста…

Иэн издает низкий, раскатистый смешок.

– Вот вы как думаете? Нет, тут я чист, – он обводит рукой комнату. – Не самые подходящие условия для ребенка-заложника.

В дверях появляется молодая блондинка с папкой-планшетом.

– Десять минут, Иэн.