А потом он судорожно вздохнул и обнаружил, что лежит, растянувшись на мокрой от росы лужайке, сжимая в горсти грязь и выдранную траву. Лежит в каких-то двух футах от порога – в темноте поставил ногу мимо ступеньки, оступился, оскользнулся. Обычное дело – перила ведь загораживают свет из окон. Все произошло буквально за долю секунды, он упал и растянулся во весь рост. По лбу текла кровь – рассек, когда рухнул наземь.

Как глупо! Детский сад какой-то! Зла не хватает…

Дрожа всем телом, он поднялся на ноги и полез вверх по лестнице. Уже зайдя внутрь, долго стоял и трясся, прислонившись к стене. Все никак не мог отдышаться. А потом страх понемногу отпустил, вернулась ясность мысли.

А вот странно: почему он так испугался падения?

Нет, с этим надо что-то делать. Ему становится все хуже и хуже. В прошлый раз он просто споткнулся, выходя из лифта на своем этаже, – и заорал от страха на весь вестибюль. На него еще долго потом оборачивались.

А что ж случится, если он действительно упадет? Например, если оскользнется и свалится с мостков, соединяющих офисные здания в Лос-Анджелесе? Понятно, что ничего страшного не случится, его тут же поймает и удержит от падения защитный экран, да и что тут необычного – люди регулярно падают. Но в его случае проблема – в шоке, который он испытает. Этот шок его убьет как пить дать. «Не умру, так рехнусь», – подумал Шарп.

И мысленно поставил галочку напротив строчки: «Никаких прогулок по мосткам». Никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах. Он, конечно, и так старался держаться от них подальше, но после сегодняшнего инцидента – все, абсолютный запрет. Как на самолеты. С 1982 года он ни разу не отрывался от поверхности земли. И не собирается. А в последние десять лет не забирался выше десятого этажа.

Но если не ходить по мосткам, то как же в документохранилище ходить? Там же все отчеты и материалы лежат, а добраться можно только по мосткам – узкой металлической дорожке, уходящей круто вверх.

Пот заливал глаза, он еле дышал от ужаса. Потом Шарп долго сидел, скрючившись и обхватив себя руками. С такими проблемами его вытурят с работы…

И хорошо, если он только работу потеряет. А если – жизнь?..

– А если я скажу, что боязнь падения – довольно распространенная фобия? – спросил психоаналитик. – Вам полегчает?

– Нет, – коротко ответил Шарп.

– Ну и правильно. Говорите, с вами такое уже не первый раз случается? А когда случилось в первый?

– Мне было восемь. Война шла уже два года. А я задержался на поверхности – огород осматривал.

Шарп бледно улыбнулся:

– Мне нравилось ковыряться в земле. Выращивать что-то. И тут система ПВО – мы жили под Сан-Франциско – засекла выхлопной след советской ракеты, и сигнальные башни вспыхнули, как бенгальские огни. Я стоял прямо над укрытием. Подбежал ко входу, поднял люк и пошел вниз по лестнице. Мать с отцом уже ждали внизу. И кричали – быстрей, быстрей! И я побежал вниз по ступеням.

– И вы упали? – выжидательно спросил Хэмфрис.

– Нет, не упал. Мне вдруг стало страшно. Ноги приросли к полу, я не мог сдвинуться с места, а они орали – давай, давай вниз! Нужно было задвинуть нижнюю плиту – а они не могли, ждали, пока я спущусь.

Хэмфрис поежился и заметил:

– Как же, помню-помню эти двухкамерные бомбоубежища. Полно народу так и захлопнуло – между внешним люком и нижней плитой.

И он внимательно оглядел пациента.

– Вам в детстве приходилось слышать подобные истории? Рассказы о людях, которые остались на лестнице, как в ловушке – ни назад не выбраться, ни вниз пройти?

– Да я не боялся, что на лестнице останусь! Я боялся упасть! Боялся, что рухну головой вниз…

Шарп облизнул разом пересохшие губы.