А ведь неудивительно, что Дункан так плохо написал тест по политической подготовке. Он же репетировал! Играл на бутылке! И у него совсем не осталось времени на обыденные занятия, которые поглощают окружающих. Наверно, здорово быть артистом, с горечью подумал Стоун. Правила на тебя не распространяются, делай что хочешь.

И он меня облапошил. Обвел вокруг пальца!

Стоун решительным шагом прошел по коридору второго этажа и постучался в офис капеллана. Дверь отворилась, и он увидел, что священник сидит за столом и что-то пишет. На изборожденном морщинами лице читалась неподдельная усталость.

– Мнэ… святой отец, – пробормотал Стоун. – Я бы хотел исповедаться. Не могли бы вы уделить мне немного времени. А то я просто места себе не нахожу. В смысле, грехи мои сокрушают дух мой.

Патрик Дойл потер лоб и кивнул.

– Божечки, – пробормотал он. – Да что с вами такое, граждане, – то густо, то пусто. Сегодня уже десятеро здесь побывало, и все исповедаться пришли. Ладно, проходите.

И он ткнул пальцем в нишу.

– Присаживайтесь к «Исповеднику», цепляйте провода. Я послушаю, а пока позаполняю формы 4-10 из Бойза.

Эдгара Стоуна переполнял праведный гнев – настолько сильно переполнял, что у него аж руки дрожали, пока он прикреплял электроды к нужным местам черепа. Потом он взял микрофон и начал исповедь. Бобины с пленкой пришли в движение.

– Руководствуясь ложным чувством жалости, – начал он, – я нарушил устав здания. Но меня больше беспокоит не сам проступок, а причины, по которым я его совершил. Ибо сам поступок есть лишь следствие неправильного отношения к соседям. Этот человек, мистер Дункан, плохо написал тест по «рел-полу», и я понял, что его могут выгнать из здания. И я посочувствовал ему, ибо подсознательно считаю себя неудачником, полагаю, что не состоялся ни как жилец этого здания, ни как человек, и потому я завысил его оценки, и таким образом он прошел тест. Естественно, мистер Дункан должен пройти его заново, а мои оценки следует признать недействительными.

Он поглядел на капеллана, но тот никак не отреагировал на сказанное.

И тем не менее этого признания будет достаточно, чтобы покончить с Иэном Дунканом и его «Классическими бутылками».

«Исповедник», мигая лампочками, анализировал его исповедь. Потом аппарат выплюнул перфокарту. Дойл устало поднялся на ноги, взял карту и долго ее изучал. Потом вскинул взгляд.

– Мистер Стоун, – сказал он, – здесь сказано, что ваша исповедь – вовсе не исповедь. Что вы на самом деле думаете по этому поводу? Идите-ка присядьте и расскажите все заново. Вы, похоже, не слишком глубоко заглянули в себя и не облегчили совесть. И я советую начать исповедь с признания того, что вы солгали на исповеди – причем солгали сознательно.

– Ничего подобного, – попытался возразить Стоун, но даже для его собственного слуха голос прозвучал неубедительно. – А давайте обойдемся без формальностей? Я ведь и в самом деле подделал результаты теста Дункана. Хотя, возможно, причины, по которым я это сделал…

Дойл перебил его:

– А вы, случайно, не завидуете Дункану? Из-за его успеха на конкурсе? Из-за того, что он в Белый дом поедет?

Ответом стало молчание.

Потом Стоун признался:

– Вполне возможно. Но это никак не отменяет того факта, что Дункан не имеет права жить в этом здании. Его следует изгнать – что бы я по поводу его теста ни думал. Вы загляните в Устав жилтоварищества. Я точно знаю, что там есть пункт как раз для подобных ситуаций.