– Но вы не можете покинуть мой кабинет, – мягко сказал капеллан, – пока не исповедуетесь. Аппарат должен удостоверить вашу искренность. А вы пытаетесь выгнать соседа из здания, руководствуясь исключительно собственными эмоциями. Сознайтесь в этом грехе, и тогда, возможно, мы обсудим с вами Устав и то, что он предусматривает в отношении Дункана.

Стоун застонал и снова нацепил электроды.

– Хорошо, – процедил он. – Я ненавижу Иэна Дункана, потому что он талатливый артист, а я нет. Я согласен подвергнуться суду двенадцати присяжных из числа жильцов здания и принять наложенное ими наказание за грех, однако я настаиваю, чтобы Дункан заново прошел тест! Я не отступлюсь, так и знайте! Он не имеет права жить здесь. Это против закона. Это аморально, в конце концов.

– Ну вот теперь вы по крайней мере не лжете, – покивал Дойл.

– На самом деле, – сказал Стоун, – мне понравилось, как они играли на бутылках. Музыка понравилась. Но я обязан действовать в интересах жилтоварищества.

«Исповедник» с издевательским – во всяком случае, так показалось Стоуну – щелчком выдал новую карту. А может, просто воображение разыгралось.

– Мда, похоже, вы все больше запутываетесь в показаниях, – вздохнул Дойл, читая написанное на карте. – Посмотрите.

И он протянул ее Стоуну.

– Ваш ум в смятении, вас разрывают противоречия. Когда вы последний раз исповедовались?

Стоун густо покраснел и промямлил:

– Ну… в прошлом августе, наверное. Тогда капелланом был Пепе Джоунз.

– Да уж, нам с вами предстоит серьезная совместная работа, – грустно покачал головой Дойл, закурил и откинулся в кресле.

Эл успокаивал его, как мог:

– Ты, главное, не волнуйся. У меня в этом номере первая партия. Ты же не против быть второй бутылкой?

– Нет, – ответил Иэн.

На самом деле ему стало легче на душе. Эл взял на себя самое сложное.

А по тротуару перед входом в космопарк № 3 бродила папула, плавно и тихо перемещаясь в поисках клиентов. Часы показывали десять утра, и бедняг, которых можно было бы с прибылью облапошить, пока не наблюдалось. Сегодня космопарк приземлился среди холмов Окленда, штат Калифорния, прямо среди засаженных изогнувшимися под ветром деревьями улиц, в очень хорошем районе. Напротив космопарка высилось впечатляющее, хотя и странноватое на вид здание «Джо Луис»: огромный дом на тысячу с лишним квартир, в которых проживали в основном состоятельные негры. В утреннем свете здание выглядело особенно опрятным и ухоженным. Охранник при бляхе и пистолете зорко стерег вход, отгоняя всех, кто не жил в доме.

– Слезак одобрил программу, – напомнил Эл. – А может, Николь не захочет слушать «Чакону» – у нее своеобразный вкус, и она любит ставить перед артистами непростые задачи.

И тут Иэну живо представилась Николь. Вот она полулежит на огромной кровати в розовой ночной рубашке с рюшечками, рядом на подносе остывает завтрак, а она просматривает программки – одобрит, не одобрит? Она уже слышала про нас, подумал Иэн. Она знает о нашем существовании! Николь думает о нас – значит, мы существуем. Как ребенку необходимо присутствие матери, когда он занимается чем-то важным, так мы нуждаемся в оценивающем взгляде Николь – она вызывает нас к бытию, непроизвольно укореняя в реальности.

А когда она отводит от нас глаза – что? Что происходит? Что с нами случается? Неужели мы разлагаемся на микрочастицы и растворяемся в бездне забвения?

Да, подумал он. Возвращаемся в состояние первичного хаоса, распадаемся на атомы.