– Но ведь это один и тот же тираж, – недоуменно заморгал Мастерс. – Мало того, изначально мы не планировали эксклюзивный подарочный переплет, эта мысль возникла в последнюю минуту, и маркетинговый отдел предложил переплести половину тиража в шкуру уаба.

– По-моему, – проговорил Джек Снид, – нам пора поподробнее разобраться, что такое эта шкура.

Через час пожилой директор вместе с редактором Джеком Снидом сидел перед Лютером Саперштейном – коммерческим представителем кожевенной фирмы «Волосок к волоску». Именно у них издательство «Обелиск Букс» заказывало шкуру уаба для переплетов.

– Прежде всего, – деловым тоном осведомился Мастерс, – что собой представляет уабовая шкура?

– Если вкратце, – начал Саперштейн, – не вдаваясь в подробности, это шкура марсианского уаба. Я понимаю, господа, яснее вам не стало, однако от этого уже можно отталкиваться, на таком фундаменте уже можно строить дальнейшие, более весомые рассуждения. Давайте я расскажу вам, что такое собственно уаб. Его шкура ценится, помимо всего прочего, за свою редкость. А редкость объясняется тем, что уаб крайне нечасто гибнет. То есть умертвить уаба почти невозможно, даже больного или старого. Но и в тех случаях, когда уаб умирает, шкура его живет. И благодаря этой своей особенности она незаменима в отделке помещений или, как в вашем случае, в изготовлении переплетов для сокровищ литературы, призванных остаться в веках.

Мастерс вздохнул и посмотрел поскучневшим взглядом в окно, не слушая монотонно бубнящего Саперштейна. Сидящий рядом молодой энергичный редактор что-то черкал в блокноте, постепенно мрачнея.

– По вашей просьбе – заметьте, это вы к нам обратились, не наоборот, – продолжал Саперштейн, – мы отгрузили вам партию самых отборных шкур из нашего ассортимента. Эти живые шкуры лоснятся и переливаются, ни на Марсе, ни на Земле ничего подобного вы не сыщете. Любая царапина, любая потертость заживает на них сама. От месяца к месяцу подшерсток густеет, и обложки ваших томов делаются все роскошнее, а значит, ценнее. Через десять лет богатый пушной покров переплетенных в уабовую шкуру книг…

– Значит, шкура живет своей жизнью, – прервал его Снид. – Интересно. А уаб, как вы говорите, настолько ловок, что его почти невозможно убить. – Он бросил быстрый взгляд на Мастерса. – Все тридцать с лишним поправок в текстах наших книг связаны с бессмертием. Типичный пример с Лукрецием. Оригинал учит, что человек смертен и, даже обретя загробную жизнь, все равно не будет помнить о своем земном существовании. Вместо этого откуда-то возникает непонятная новая строфа, которая провозглашает дальнейшую жизнь, вытекающую из нынешней, – в полном противоречии со всеми воззрениями Лукреция. Вы понимаете, что получается? Треклятый уаб пропихивает в чужие книги свою философию. Вот так, ни больше ни меньше.

Снид умолк и принялся снова черкать в блокноте.

– Как может шкура, – недоумевал Мастерс, – пусть даже вечно живущая, влиять на содержимое книги? Текст уже напечатан, страницы обрезаны, корешки склеены и сшиты. Безумие какое-то! Даже если переплет из этой чертовой шкуры действительно живой, во что мне не верится. – Он грозно взглянул на Саперштейна. – Если она живая, то чем питается?

– Мельчайшими частицами пищи, взвешенными в атмосфере, – не моргнув глазом, ответил Саперштейн.

– Пойдемте. – Мастерс поднялся. – Чушь какая.

– Она всасывает частицы, – с видом оскорбленного достоинства пояснил Саперштейн.