— Прошу прощения, дорогая. Никогда не думал, что ты станешь такой поборницей приличий. Склоняю голову перед твоими глубочайшими познаниями в этой области.

 — Ох, Гарри, пожалуйста, замолчи, иначе я вывалю остатки нашего пикника тебе на голову!

 — Как вам будет угодно, мадам.

 — Ну хватит, лучше расскажи, почему ты так уверен, что мой брат не был вовлечен в тайную деятельность английской разведки.

 — Дело в том, что если бы он был штатным агентом, то работал бы именно на меня — либо непосредственно, либо через кого-то другого. Я уже объяснял, что моя работа главным образом заключалась в том, чтобы руководить другими людьми. Эти люди, в свою очередь, собирали огромное количество сведений, благодаря своим собственным агентам, и предоставляли эти сведения мне. Я должен был разбираться во всей этой чертовой каше и отделять зерна от плевел.

 Августа лишь изумленно покачала головой, не в силах представить себе Гарри за подобной работой.

 — Но ведь в таких делах, должно быть, участвовало невероятное количество людей как здесь, так и за границей?

 — Порой даже чересчур много, — сухо подтвердил Гарри. — Во время войны шпионы кишат, как муравьи на скатерти для пикника. Это доставляет массу неприятных хлопот, но без тайных агентов невозможно выполнить ни одну задачу.

 — Но если так, то Ричарда вполне могли завербовать, и ты никогда бы не узнал об этом? — спросила Августа. Гарри молча ел персик.

 — Я учитываю эту возможность. А потому провел кое-какие расследования.

 — Расследования? Какие еще расследования?

 — Попросил кое-кого из старых друзей выяснить, не был ли Ричард Баллинджер каким-то образом приобщен к работе официальной британской разведки. Ответ был отрицательным, Августа.

 Августа подтянула колени к подбородку и обхватала их руками, явно недовольная категоричностью последних слов Гарри.

 — И все-таки я думаю, что мои предположения заслуживают внимания.

 Гарри не ответил.

 — Ты все же должен допустить, что существует — пусть очень небольшая — возможность того, что Ричард оказался замешанным в дела разведки. Может быть, он сам обнаружил что-нибудь важное и собирался передать сведения кому следует.

 Гарри по-прежнему не отвечал и молча доедал персик.

 — Ну? — теребила его Августа, пытаясь скрыть волнение. — Разве ты со мной не согласен?

 — Ты хочешь, чтобы я солгал тебе, Августа?

 — Нет, конечно же нет! — Она сжала кулаки. — Я просто хочу, чтобы ты согласился, что мог и не знать всего о деятельности разведки во время войны.

 Гарри коротко кивнул:

 — С этим я, пожалуй, соглашусь. Никто не мог бы знать абсолютно все. Во время войны всегда слишком много тумана. Большая часть военных действий — как на поле брани, так и вне его — совершается как бы в серых сумерках. А при ярком свете остается лишь подсчитывать потери и оставшихся а живых. Никто не может с уверенностью сказать, что осведомлен обо всем, пока туман не рассеется. Возможно, так оно и лучше. Я убежден, что многого о войне лучше вообще не знать.

 — Например, того, чем занимался мой брат? — горько бросила Августа.

 — Помни своего брата таким, каким ты его знала, Августа. Сохрани в памяти образ последнего из безудержно смелых, дерзких, безрассудных нортамберлендских Баллинджеров и не терзай себя мыслями о том, что могло быть, и могло и не быть во время войны, это уже в прошлом.

 Августа вздернула подбородок:

 — Но в одном вы все-таки не правы, милорд!

 — В чем же?

 — Мой брат не был последним из нортамберлендских Баллинджеров.