— Племянники.

   Видать, он пельмени от племянников не отличает. Александру-то я видел не раз: высокая, белая, ходит павой, лицом приятная. А вот муженька впервые. По национальности он грузин или южанин — черный, глазастый, носастый, усики-ниточки, и нашу букву «е» иногда на «э» переиначивает. Я, конечно, его с Василием равняю. К кому ушла-то? И выходит, что новый муж проигрывает мотористу по всем статьям: Василий и ростом выше, и в плечах ширше, и силой наделен, и букву «е» выговаривает. По всем статьям проигрывает, да по одной выигрывает — видать, культурный, ко второй сущности обращен.

   Говорю ребятам… Черти вы лысые, глядите за движением мира. Ну Валерка с Эдиком другого замеса. А эти только и знают, что заработки да запчасти, футбол да хоккей. Был я у Васьки дома — одна полочка с книгами, да и та про шпионов. И учебники про самбо и про всякие драки. А теперешняя женщина нацелена на жизнь интересную, которую рублем да футболом не наполнишь.

   — Страдает Василий неописуемо, — приступил я к делу.

   Они молчат. Да ведь тут ничего и не скажешь.

   — Работать не может. Дашь ему, скажем, сальник, а он глядит на него, как индюк на свежую булку.

   В ее лице я замечаю некоторую растерянность. В его лице ничего пока не замечаю, но глаза жгучее жгучего.

   — Раньше Васька едок был первостатейный, а теперь, верите, мясо из борща выловит, а всякую хряпу побоку.

   — Что такое хряпа? — спросил муж у Александры, как у переводчицы.

   Но она не ответила — глядит на меня натужно и прилипчиво. Видать, он тоже заметил ее состояние.

   — Э, уважаемый, уместно ли вторгаться в семью?..

   — Пусть говорит, — перебила она хрипло.

   — От всего этого Василий похудел, как велосипедная спица, — начал я уже присочинять. — Вчерась присел за скат и плачет.

   Лицо у Александры… Будь тут скат, она бы, думаю, тоже спряталась за него. Видать, женщина сперва мать, а уж потом жена. Для нее брошенный муж — что брошенный ребенок.Женщина, которая не плачет, женщина ли? Значит, не страдала. Тогда о чем с ней — о модах? Мужчина, из которого слезы не выжмешь, не мужчина, а бык. Значит, не страдал. Тогда о чем с ним — о гайках да о футболе?

   — Боюсь, как бы руки на себя не наложил, — добавил я, может быть, уже лишку.

   Тут я как бы обнаружил лицо мужа, ранее мною не шибко замечаемое. Белое оно до синевы крахмальной. Губы сжаты капканной силой. Глаза на жену смотрят с собачьей невыразимостью. И на южном носу капельки пота, хотя на улице прохладно…

   И тогда долбанула меня, старого дурака, мысль со свайной силою. Что же я делаю, хрен еловый? Выхлопную трубу мне в горло… Как сказала Мария-то? Правда посередке, а я на один конец жизненной плоскости сбился.

   За Ваську хлопочу… А этот, носатый? Чужой, а Васька свой? Своих грей, чужих бей. Хотел счастье одного устроить за счет другого. Правда посередке… Тогда, видать, правда со счастьем рядом не ходоки. Чьей женой должна стать Александра по правде? Чьей ни стань, один из мужиков будет несчастен.

   — Ой! — подскочил я. — Уксус-то!

   И задали мои ноги буквального стрекача — улепетывал от них и от своей собственной глупости.12

   Что в моей бригадирской должности самое тяжкое? Много чего. Но противнее противного дело меж ребятами распределять.