Когда со стен храма послышался звук рога и дорога наконец стала взбираться на гору, Гисла, лишившись последних сил, дрожала от усталости и напряжения. Совершенно разбитая Альба лежала в ее объятиях.

Едва процессия с грохотом завернула на мощенную булыжником парадную площадь, как стражи короля закричали, призывая на помощь слуг и носильщиков. Альбе и Гисле помогли спешиться – они не могли разогнуть ни ног, ни спин. Гисла заметила Хёда у ступеней королевского замка: он уже шагал следом за королем, заступив на новую вахту.

Она не видела его несколько дней и не смела справляться о нем, но среди людей короля и обитателей Храмовой горы поползли слухи о засаде на пути из Берна, и с каждым новым пересказом слава Хёда росла. Он стал новым мальчиком из храма, а его подвиги почти сравнялись со свершениями Байра, о котором на горе по‐прежнему ходили легенды. Но было одно существенное отличие: король Банрууд всегда ненавидел Байра, а к Хёду он явно привязался.

Спустя три дня после возвращения из Берна Гислу вызвали к королю, чтобы унять мучившие его головные боли, и ей пришлось вытерпеть час в его объятиях, пока Хёд стоял на страже прямо за дверью. Мысли Банрууда путались – он уткнулся лицом ей в шею, словно тонул, но обрывки образов, открывшиеся ей, пока она пела, показали, что короля успокаивало присутствие Хёда. Он чувствовал себя… в безопасности.

А она – нет. Она совершенно потерялась. Она будто бы снова плыла по Северному морю, барахтаясь меж двух жизней, моля небеса о помощи и зная, что помощи не будет.

Когда она вышла из спальни Банрууда, Хёд стоял в тени всего в десяти футах от двери, но она отвернулась, словно не заметив его, и подозвала стража, что нес караул на верху лестницы. Она еще чувствовала на шее липкое дыхание Банрууда и не хотела, чтобы Хёд учуял шедший от ее кожи запах короля.

На следующее утро мастер Айво вызвал ее в святилище.

– Слепой Хёд вернулся, – безо всякого вступления сказал он, обхватив ладонями подлокотники своего кресла.

На его пергаментной коже и вокруг обведенных черным глаз пролегла тень, которую не могло рассеять дрожавшее пламя свечей. Она часто спрашивала себя о том, как может он терпеть полумрак, но потом поняла, что он его ценит. В полумраке не было видно его сомнений.

– Да. Вернулся. Он состоит на службе у короля. – Она говорила твердо. Она заранее подготовилась к этому разговору.

– И как же это случилось? – продолжал Айво.

– Ты спрашиваешь меня, мастер? – потрясенно отвечала она. – Меня не посвящают в дела, которые вершит король в своем замке.

– Ты его не ждала.

– Я его не ждала.

Он задумался над ее словами и, казалось, забыл, что она все еще стоит перед ним. Небеса громыхнули, и по стенам храма застучали капли дождя. Святилище наполнилось запахом мокрого камня и иссохшей земли, пламя свечей потускнело.

– Идет гроза, – заметил мастер Айво.

– Гроза пришла, – отвечала она.

Она и не думала дерзить, но мастер Айво взглянул на нее исподлобья, с явным подозрением. В груди у нее все гудело от справедливости ее слов. Гроза пришла, и она… была ей едва ли не рада.

– Я не знаю, что с этим делать, – признался он.

Впервые за все время, что Гисла прожила в храме, она видела, что мастер Айво боится. Что он в нерешительности.

– С грозой, мастер?

– Со слепым воином, – отрезал он.

– Быть может… с этим ничего не следует делать.