Но он не был готов к тому, какой оказалась настоящая Гисла, к тому, как прижались к нему ее груди, живот, ее бедра; от столкновения с ней реальной все его тело вздрогнуло, в голове опустело, и он потрясенно, сам до конца не веря в происходившее с ним, простонал ее имя.

Теперь она была уже не в его голове, не в его сердце, но рядом с ним, в его руках. Она обхватила его лицо, словно тоже цеплялась за сон, а потом он нашел губами ее губы, мягкие и настойчивые, и лиловое зарево, набухнув под языком, поднялось у него в голове.

Она оторвалась от него и принялась шептать его имя, «Хёди, Хёди, Хёди», как часто звала его в песнях, и на мгновение у него в голове поднялось его собственное лицо, словно он в этот миг смотрел на себя – так, как смотрела она. Угловатые черты и пустые зеленые глаза, плечи, пригнувшиеся, чтобы ее обнять, губы, влажные от ее поцелуев. Но его лицо тут же пропало, и Гисла вновь жадно приникла к его рту.

Соль от слез. Чьи это были слезы, ее или его?

Он целовал ее, желая слиться с ней воедино, прижимал ее к себе, желая прижать во сто раз сильнее, пробовал ее на вкус, мечтая распробовать сполна, а нетерпение вновь и вновь вело его ладони одним и тем же путем, вдоль бедер, вкруг талии, вверх по спине и вниз по круглившимся грудям, и он смотрел на нее единственным способом, на который был способен. Она прикусила его губу, впилась ему в рот, и он вновь услышал слова, что она уже говорила ему много лет назад. Я хочу быть в тебе. Хочу, чтобы ты был внутри меня.

Она оторвалась от него, дернулась прочь, но в следующий миг уже снова бросилась в его объятия, ткнулась лицом ему в шею, обхватила его за спину, чуть не впившись ногтями.

– Я не знаю, когда ты врешь, – сказала она.

Он напряженно застыл.

– Ты знаешь, когда я вру, но я не знаю, когда врешь ты, – прошептала она, не отнимая лица от его груди.

– Я тебе не врал. – Он не говорил ей всей правды, но никогда не врал.

– Все врут. Разве нет? Но у тебя преимущество: ты слышишь то, чего большинство людей не слышит… чего не слышу я.

– Преимущество? Но его даровал мне мой изъян… и потому вряд ли можно назвать его преимуществом.

– Я не знаю, когда ты врешь, – настойчиво повторила она.

Он выпустил ее из объятий, обхватил ладонями ее лицо. Под его пальцами она плотно сжала губы, выставила вперед подбородок. Он хотел снова поцеловать ее, но в ее горле теснились слова. Он чувствовал, как им не терпится вырваться наружу.

– А я не могу читать твои мысли, женщина. Тебе придется сказать, что у тебя на уме. – Голос его звучал мягко, хотя в словах не было нежности. Она не позволила обращаться к ней по имени, но не могла запретить ему называть ее женщиной.

– Ты сказал, что в тебе есть любовь ко мне.

– Нет. Я сказал, что люблю тебя.

Она сглотнула, и он ощутил, как ее горло дернулось у него под ладонями.

– Но как мне узнать, не врешь ли ты?

– Зачем мне врать тебе?

– А зачем врут другие? Затем, что правда слишком страшна.

– Ты знаешь, что я тебя люблю.

– Я ничего не знаю.

– Ты любишь меня, Гисла из Тонлиса?

– Нет, – сердито бросила она.

– Врешь, – парировал он.

Он усмехнулся, а она… рассмеялась, и звук ее смеха веселым шорохом скользнул по его губам, и он снова ее поцеловал. Она раскрыла рот навстречу его губам с тем же отчаянием, с тем же восторгом, которые чувствовал теперь он, но страх оказался сильнее, и она почти мгновенно оторвалась от него.

– Нас могут услышать, – простонала она. – Если тебя увидят со мной… увидят, что ты меня целуешь… он убьет тебя.