На вкус он был таким же, как прежде, и сама мысль о том, что он здесь, поблизости, заполняла ей рот, набухала в груди, горела в жилах. Когда он был рядом, значение имело лишь одно это, и они отчаянно пытались наверстать все годы врозь, перемежая безрассудными словами исступленные поцелуи.

Он поведал ей о своих похождениях в Северных землях, о том, что забросило его туда, и о том, как счастливый случай помог ему вернуться обратно.

– Мне никогда не быть моряком, в открытом море от меня проку мало. Я не научился прокладывать путь по морю на слух. Неба я не вижу, звезды не говорят, не живут, не дышат, так что в море я по‐настоящему слеп.

– Ты их не чувствуешь.

– Да. Я ощущаю на лице лучи солнца. Когда солнце светит ярко, я могу проследить за его движением по небосклону. Но когда сгущаются тучи и солнце прячется за ними, мне куда сложнее заметить ход времени. Мне недоступны инструменты, обычные для любого моряка.

– А луну ты чувствуешь? – спросила она.

– Если совсем не двигаюсь, то чувствую, как она тянет к себе.

– Сегодня полнолуние. Луна кругла и медлительна и светит так ярко, что больно глазам, если слишком долго смотреть на нее. – Она запела о том, что видела, о размерах, форме, сиянии светила, что катилось по небосклону, о пресыщенном шаре, что сияло на ночном небе для малых сих… пока солнце не вставало над горизонтом и не гнало его прочь.

– Этой песни я никогда не слышал, – заметил Хёд. – Но ты не луна.

Она рассмеялась, но ее смех прозвучал невесело.

– Я такая же, как луна. Молодая и старая. Слабая и сильная. Далекая и холодная. Я сплошное противоречие, даже для себя.

– Быть может, и так. Но ты не далека. И не холодна.

– Нет. И только так я и выжила. Прямо как луна. Чем меньше я чувствую, тем легче жить дальше. Я так жила слишком долго… и уже не помню, была ли когда‐то другой.

– Ты не холодна, Гисла. Не для меня. Ты цвет. И звук. Ты песнь ветра, ты надежда, что полнит мне сердце.

– Ох, Хёди, – потрясенно прошептала она. – Как ты можешь на что‐то надеяться? Жизнь не дала нам причин сохранить хоть лучик надежды.

– Разве можно терять надежду? – отвечал он. – Когда мы вместе… разве можно нам не надеяться?

Сжав его руки, она поднесла их к губам. Его трогательная нежность напомнила ей о мальчике, который молил ее никогда не сдаваться. Ее Хёд сильно переменился, но во многих вещах остался точно таким, как прежде.

– Когда Один бросил свой глаз в колодец в обмен на знание рун, он отрезал кусок от двадцать четвертой луны и сделал себе новый глаз, – прошептал Хёд.

Его глаза тоже вырезали из ночного светила. Отражая белый свет луны, они сияли теперь ее мягким светом.

– Что ты получил в обмен на зрение? – спросила она. – Что показал тебе колодец?

Он смолк, словно беседа коснулась той сферы, к которой ему совсем не хотелось приближаться. Здесь, на склоне холма, они не говорили про Гудруна и северян, ни словом не вспоминали про Банрууда. Здесь их мир был полон любви, поцелуев, и ласк, и отчаянных шепотов, словно время могло подождать, покуда они наверстают упущенное.

– Через неделю король Банрууд поедет обратно в Берн. Я поеду с ним, – сказал Хёд.

Гисла прижала руки к груди, но он накрыл их своей ладонью, успокаивая ее неистово забившееся сердце.

– Я вернусь вместе с ним… и с Гудруном. А когда я вернусь… ты должна быть готова бежать, Гисла. Гудрун хочет свергнуть короля и захватить гору.