А потом он поднял ее и положил на постель. Теперь ее губы были нужны ему больше, чем глаза, и они забыли о зеркале, о своей магической связи и просто занимались любовью, Гисла и Хёд, в тишине его скромной комнаты.

Он покрывал ее тело ласками и поцелуями, пока она не простонала его имя, пока он не увидел в ее тихих стонах ее и свое наслаждение. В лесу она видела звезды. Здесь, в комнате под сводами замка, она видела только его, его губы, его резкие черты, то, как сосредоточенно он хмурил лоб, стараясь не слишком скоро отдаться на волю блаженства, насладиться чудесной дорогой, уводившей к нему. Но ей хотелось смотреть на него в тот миг, когда он потеряет контроль над собой, и она пела все громче и все крепче держала его за бедра, толкая его к обрыву. Он целовал ее раскрытым ртом, ища языком ее язык, и она отвечала ему, встревоженно, охотно, но потом вновь отталкивала, не желая пропустить тот самый миг.

– Гисла, я жду тебя, – взмолился он.

И она, смеясь, прижалась к нему, стараясь сорвать удерживавшие его оковы и самой вырваться их них, потерять всякую власть над собой. Она обхватила руками его лицо, и увидела, как по его глазам, по резким линиям его лица пробежала дрожь, и впилась в его губы своими губами, и отдалась на волю затопившей их неги.

Они ненадолго уснули в объятиях друг друга, насытившись и изнемогая, и вскоре пробудились, чтобы вновь заняться любовью, не желая тратить время на сон, но, когда Хёд замер, когда поднял голову, вслушиваясь в переходы замка, она перестала дышать. Он отодвинулся от нее, чтобы слышать яснее. Через мгновение он, расслабив плечи, вновь повернулся к ней, и в его сдержанных чертах она увидела, что конец уже близок.

– Петух прокричал. Гора просыпается.

Она со вздохом поднялась и принялась одеваться. Хёд занялся тем же. Летучими движениями пальцев она аккуратно и туго заплела себе косы, обвила ими голову: если ее увидят, пусть решат, что она встала на рассвете, пусть не думают, что она вообще не ложилась. Почистив зубы и ополоснув лицо, она сунула ноги в башмаки. Хёд, склонив голову, стоял у двери, и она решила было, что он ждет, пока путь будет свободен. Она вложила свою ладонь в его руку, без слов показывая, что готова идти. Он сжал ее пальцы в своих и поднес их к губам.

– Я люблю тебя, Гисла, – сказал он. Ночью они без конца шептали друг другу эти слова, но теперь его тон изменился, и она настороженно замерла, ожидая, что будет дальше. – Я часто думал, что боги меня покинули… или что вообще никогда обо мне не знали. Но когда я с тобой, я уже не могу в это верить.

– В тебе одном мое счастье, – прошептала она и прижалась губами к его губам.

Ей нужно было, чтобы он ей поверил. На миг они снова забыли обо всем на свете и лишь целовались, так, будто здесь, за дверью комнаты Хёда, время остановилось.

Потом он прижался лбом к ее лбу, словно пытаясь собраться с силами.

– Когда я уйду, используй звезду, если тебе будет нужно. Но только если будет нужно. В рунах легко потеряться. Можно глядеть на них день напролет, забыв обо всем, что тебя окружает. Порой то, что мы видим, нас не освобождает… а лишь ведет нас на гибель.

Она подумала о хранителях, что годами тихонько тлели в полутьме храма.

– Арвин говорил, что ты меня ослепляешь… и это отчасти так. Когда я с тобой, ты поглощаешь меня, мои чувства, мое внимание. Но я думаю, лучше быть ослепленным любовью, чем рунами. Я боюсь, что руны сумели ослепить многих хранителей. И даже мастера Айво. Они верят, что в рунах кроются ответы на все вопросы, но не замечают того, что лежит прямо перед ними. Они не способны видеть четко и ясно. Но ответы… они не в рунах.

– Где же они, Хёд? Где, любовь моя? – сокрушенно спросила она. Она уже давно ни от кого не ждала ответов.