Но площадь заполняли все новые орды врагов.

Хёд сорвал со спины павшего стража колчан со стрелами и начал стрелять, гоня северян от брата. Вновь обретенное зрение помогало ему выбрать цель, но перед тем, как пустить стрелу, он закрывал глаза. Он слишком поздно почувствовал, как что‐то движется рядом с ним, и успел уклониться от топора, но упал под натиском щита северянина.

– Что, не заметил меня, слепой Хёд? – крикнул тот, брызжа слюной, но в следующий миг Хёд пронзил его мечом погибшего воина одного из кланов.

Он оттолкнул труп северянина в сторону, чувствуя, что вся рука у него залита кровью, а голова кружится. Бросил меч, поднял лук и отправил на смерть еще дюжину людей Гудруна.

Когда камни дрогнули у него под ногами, он решил, что у него просто кружится голова, ибо он не привык видеть так ясно. Но потом перевел глаза – глаза Гислы – на храм.

Какой‐то хранитель стоял, упираясь руками в колонны храма. Картинка качнулась, дрогнула, затряслась. Поднялась пыль, и над побоищем вновь взвился вопль. Хёд закрыл глаза и вслушался в сердце хранителя. Лиц он не знал.

– Дагмар! – крикнул кто‐то.

То был Дагмар. Конечно, Дагмар. Это он стоял, упираясь руками в колонны храма, собираясь его обрушить.

– Бегите! – заревел он. – Прочь!

Послышался грохот, как от могучего шторма, как от грома и молний, словно сам Тор опустил свой молот на стены храма. Хёд пошатнулся – земля качалась у него под ногами сильнее, чем палуба корабля северян, бороздившего просторы неспокойного моря. Бойня на площади остановилась – земля, уходившая у воинов из‐под ног, пугала сильнее, чем вражеские мечи.

Хёду почудилось, что он услышал голос Гудруна, услышал, как тот проклинает богов, как его голос несется наружу сквозь двери храма. А еще он увидел Альбу и Тень – те бежали, держась друг за друга, а храм у них за спиной сотрясался и рушился. Северяне бросились прочь, они спешили к воротам, а булыжники у них под ногами выскакивали из земли, подбрасывая мертвецов в воздух и роняя живых на колени.

Раздался нечеловеческий, оглушительный стон, и крыша храма рухнула вниз, к подножию стен, что когда‐то ее держали, и в небо огромным грибом взлетела туча осколков и пыли, а гору покрыло белое крошево.

А потом мир накрыла тишина.

* * *

Хёд не слышал живых, если живые еще оставались вокруг него. А сердца мертвецов не бились. Он ничего не слышал и ничего не чувствовал.

Весь мир был белым, не черным. Плоским, а не глубоким. Осталась лишь зимняя тишина. Тишина была хуже криков.

– Байр? – прошептал он, но не почувствовал, как движутся губы, и не услышал слова, что с них сорвались. – Гисла?

Она его не простит. Он все‐таки умер.

30 шагов

Гисла свернулась клубком, закрывая от всех ладонь, охраняя принесенную жертву, и тихо пела.

Сестры сидели с ней рядом. Они не смогли ее оставить, хоть им было страшно. Не смогли убежать от Храмовой горы, хоть были совершенно растеряны. Когда земля под Гислой начала содрогаться и по ее ногам побежали вверх волны ярости, женщины закричали. Но она молчала. Она все еще ничего не видела, а руна слепого бога у нее на ладони все еще истекала кровью. Она не смела остановить эту кровь. Хёду были нужны ее глаза.

Деревья дрогнули, качнулись листья, и бездонная чернота вмиг рассеялась. Но земля все тряслась, и боги ревели. Она моргнула, сама не своя от ужаса, и принялась снова обводить окровавленным пальцем руну, повторять имя Хёда.