– Где Арвин? – вдруг прошептала она, испугавшись, что ему скоро придется уйти.

– Храпит, как и твои сестры. Во сне он гогочет, словно гусь. От этого у меня болит голова. Я никогда не сплю с ним рядом. Совсем не могу заснуть. Обычно я не сплю по ночам. Высплюсь завтра, когда он проснется. Мы всегда так делаем.

Она ахнула, хотя он и не мог увидеть, как она удивлена:

– Ты слышишь, как дышат во сне мои сестры?

– Не теперь. Но тебя я слышал. Слышал, как ты им пела. Я весь день ходил вокруг храма. Весь вечер. Ждал, что ты снова выйдешь.

– Ты меня слышал?

– Да. И мне даже не понадобилась наша руна. Мне понравилась песня про летучую мышь.

– Я сочинила ее для тебя… Разве я не пела ее тебе?

Это ее удивило.

– Спой снова, только возьми меня за руку, как в старые времена.

Его обветренные щеки и глубоко посаженные глаза прятались под сенью темных бровей и жестких черных ресниц, что отбрасывали на белки невидящих глаз тени сродни полоскам на шкуре у тигра. Она чуть запрокинула ему голову, чтобы, пока поет, смотреть ему прямо в лицо, и вложила ему в руку свою ладонь.

– Небо темно, но она легка, и пусть глаза ее слепы, она полна радости, а крылья ее крепки. Она танцует под далекую песню, – пела Гисла, пытаясь сосредоточиться, но теперь, рядом с Хёдом, ей это никак не удавалось.

Когда она споткнулась на полуслове, он склонил голову набок, ожидая продолжения.

– Я тебя совсем не узнаю, – прошептала она.

– Я тот же. Просто немного вырос.

– Нет. Форма лица стала другой, – пробормотала она.

– Расскажи.

– Щеки у тебя теперь не мягкие и не круглые.

– И я больше не похож на крота?

– Нет… похож… но крот повзрослел.

Он усмехнулся, и выражение его лица снова сменилось: улыбка смягчила остроту скул и форму невидящих глаз.

– На самом деле ты очень хорош собой, – выпалила она и сама себе удивилась.

Улыбка сползла с его губ, словно Гисла и его удивила.

– Неужто бездомной девчонки со сварливым характером больше нет? – спросил он, коснувшись ее подбородка.

– Нет, она здесь. Я по‐прежнему неуживчива… и не чувствую, что у меня где‐то есть дом.

Он чуть покачал ее на руках, словно младенца, оценивая ее вес.

– Ты выросла.

– Да. Мне сейчас восемнадцать, и я выгляжу на свой возраст. Но высокой я не стану.

– Твоя мать была права. Ваш народ медленно растет.

Она давно успела забыть, но теперь, едва он произнес эти слова, вдруг вспомнила миг, когда мать сказала их ей, латая дыру на платье, которое Гисла заносила прежде, чем оно стало ей хоть чуть‐чуть мало.

– Ты все помнишь.

– Да… но я помню тебя такой, какой ты была. Не такой, какая ты теперь. Наверняка и твое лицо изменилось. – Его пальцы вновь коснулись ее лица, а потом скользнули по свернутым в кольцо волосам, ощупали каждую туго сплетенную прядь косы, уложенной у нее на макушке. – Это корона, – потрясенно вымолвил он.

– Да. Все дочери кланов так носят волосы.

– Можешь расплести?

Дрожащими руками она размотала косу, пальцами распустила пряди. Следом за ней и он тоже запустил пальцы ей в волосы.

– Они мягкие… и волнистые, как ветер над морем. – Он провел ладонью по ее спине, словно отмеряя длину ее волос, и у нее в животе шевельнулось что‐то теплое. Он тут же отдернул ладонь, словно заметив, что она задержала дыхание, но на самом деле его отвлекло другое.