Поднял руку и приложил шарик к левому виску. Сфероид будто прилип к коже. Прошла минута, другая, третья, но ничего не происходило. Затем…

    * * *

    Пространство отсека словно раздвинулось, развернулось сразу в сотне измерений. Литвин все еще пребывал в похожем на гантель отсеке и в то же время находился вне его; гигантское тело, объединившееся с ним, простиралось вверх, вниз, во все стороны, и было оно подобно паутине с бесчисленным множеством нитей, тянувшихся к каждой точке Корабля: к каждому датчику, терминалу, эффектору, к двигателям и прозрачной сфере с изображениями звезд, к внешней обшивке, за которой сияли те же звезды, только безмерно далекие. Тысячи нитей вели к тысячам глаз, позволяя одновременно увидеть тысячи разных картин: лифты, проходы, транспортные капсулы, отсеки причудливой формы, просторные трюмы, пустые или забитые странными машинами, залы с повисшими в невесомости людьми и другие помещения, в которых передвигались чужие в ярких обтягивающих одеждах, делали что-то непонятное, парили в воздухе около спиральных и трубчатых, затянутых белым туманом конструкций, связанные с ними сетью проводов. Удивительным образом эти картины не пересекались и не накладывались друг на друга, существуя как бы в отдельных окнах, сложенных в мозаичное панно – не плоское, но объемное, многогранное, словно око стрекозы. Литвин разглядел огромную шахту гиперсветового конвертера, тороидальные двигатели для внутрисистемных полетов и что-то напоминавшее толстые угловатые шипы, выступавшие из корпуса ряд за рядом по всей наружной поверхности. Внутри тоже нашлось много любопытного, такого, чего он не видел прежде на схеме Корабля, – к примеру, два цилиндрических тоннеля, таких же гигантских, как шахта конвертера, и проходивших по обе стороны от него. Возможно, то были резервные энергетические установки; в них виднелись массивные кольца из таких же шипов, как на внешнем корпусе.

    Эти видения так зачаровали Литвина, что он не сразу уловил чье-то присутствие. Чувство было непривычным, даже пугающим; он не слышал ни шороха, ни звука, не видел ничего, кроме мозаики пестрых картин, но уже не сомневался, что в этом царстве молчания и тишины он не одинок. Затаив дыхание, он потянулся к этому разуму и вдруг обнаружил, что разумов много: одни перемещались в окнах-картинках или, погруженные в т’хами, дремлющие, присутствовали в них едва заметной тенью; другие, неподвижные, но ощущаемые более явно, гнездились в узлах огромной паутины. Первые, как чудилось ему, принадлежали людям и ускользали от контакта, точно песчинки в бурной воде, но с неподвижными он мог соприкоснуться. Эти разумы были различны: крупные – в точках интенсивного ветвления, с пучками расходящихся короной нитей, те, что поменьше, – в простых пересечениях. Вскоре Литвин сообразил, что перед ним нервная система Корабля, множество центров, соединенных линиями связи. Самый большой из них лежал под сферой с изображениями звезд – вероятно, навигационным прибором, таким же, как земные АНК.

    Он потянулся к этому устройству, и нужная ячейка мозаики сразу раздвинулась, открывая полутемный зал с невидимым, но, вероятно, очень высоким сводом. На его периферии маячили ниши с замершими в них человеческими фигурками, то ли облаченными в плащи, то ли завернутыми в слабо мерцавшую пленку. Коммутационные порты, что-то вроде коконов в «грифах», решил Литвин, сосредоточившись на центральном возвышении. Там, над плоским черным диском, висела сфера диаметром метра полтора, и около нее парили в воздухе три человека. Одного он сразу узнал – Йата, клюворотый Столп Порядка; двое других были, видимо, его помощниками. Их руки метались над сферой, и, в такт движениям, в ее глубине проскакивали искры. «Прокладывают курс?..» – подумал Литвин, и эта мысль вдруг отозвалась четкой уверенностью в том, что он не ошибся.