— Почему бы нет, милая? Тогда давай. Лазендер, Лазендер. Состоятелен, да?

— Думаю, да.

По крайней мере, Миссис Свон унюхала покупателя, и в поздних сумерках, прежде чем зажечь свечи, она заставила её сходить и взять взаймы у Жака Море бумагу, чернила и перо. Смолевка написала простое послание, лишь сообщая, что она в Лондоне, остановилась у миссис Свон («дамы», на этом настояла миссис Свон, заставившая Смолевку тщательно прописать каждую букву к своему удовлетворению), и что она находится в доме с синей дверью на Булл Инн Корт, где Тоби будет желанным посетителем. На мгновение она задумалась, как ей подписать письмо, в неуверенности, что он вспомнит странное имя, которое дал ей возле ручья, но затем обнаружила, что не может написать своё настоящее безобразное имя. Поэтому подписалась «Смолевка». На следующее утро они обе пошли в Вестминстер. Миссис Свон провела её к самому Парламенту, проталкиваясь через продавцов книг в Вестминстер-Холле, мимо переполненных адвокатских контор, чтобы у секретаря спикера оставить записку для сэра Джорджа. И Смолевке оставалось только ждать, в ещё большей тревоге, чем по поводу сэра Гренвиля Кони и тайны печати святого Матфея.

Даже развлечения Лондона не могли стереть ожидания из её сердца. Миссис Свон настояла, чтобы показать ей город, но для Смолевки казалось, что в любую минуту, когда она отсутствует в Бул Инн Корте, может прийти Тоби, и она его пропустит.

На второй вечер после передачи письма они пошли в дом Жака Море, где собрались послушать музыку вместе три семейства. Французский портной играл на виоле, его жена — на флейте, и это был бы счастливый вечер, если бы Смолевка не терзалась в ожидании. Возможно, он зайдёт этим вечером, а её нет дома. Затем она засомневалась, а будет ли он вообще заходить. Возможно, он не помнит её или, если помнит, то со смехом отбросит её письмо, жалея её, и в такой момент она сожалела, что написала письмо. Она убеждала себя, слушая музыку, что он не придёт, и старалась уговорить себя, что ей не хочется, чтобы он приходил. Потом спрашивала себя, понравится ли она ему снова, если он придёт. Возможно, это будет ужасной, неловкой ошибкой, и старалась снова поверить, что ей будет безразличен его ответ. Но каждый раз, когда она слышала шаги по Корту, она беспокойно выглядывала из окна.

Возможно, думала она, его нет в Лондоне. Она изобретала сотни причин, почему он не сможет прийти, но всё ждала его шаги; надеялась, боялась и ждала.

Она встретила его всего один раз, только раз, и в эту единственную встречу она вложила все свои надежды, все свои мечты, все своё представление о слове «любовь», знала, что глупо, но она сделала это, и теперь страшилась, что он придёт, а она обнаружит, что он такой же заурядный, как все. Ещё один мужчина, который уставится на неё, как остальные мужчины в Лондоне.

На следующее утро её надежды начали таять. Казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как они передали письмо секретарю в Вестминстере, а долго находиться всем её надеждам, страхам и ожиданиям в таком напряжении было невозможно. На маленькой кухоньке Смолевка помогала служанке миссис Свон ощипывать двух тощих цыплят, купленных утром. Она щипала короткими резкими рывками, в то время как служанка рукой, погруженной до запястья, вытаскивала внутренности птицы. Раздался стук в дверь. Служанка пошла сполоснуть руку в тазу, но миссис Свон крикнула, что она у двери и откроет.

У Смолевки подпрыгнуло сердце. Это мог быть покупатель, пришедший забрать накидку для подушки или занавеску, и она попыталась успокоить безнадёжное ожидание. Он не придёт, старалась она убедить себя. В холле слышались голоса, но она не могла ничего различить: ни слова, ни говоривших.

Голос миссис Свон становился громче и отчетливей. Она говорила о цыплятах, купленных этим утром.

— Ну и цены! Вы не поверите! Я помню время, когда мы могли накормить семью из восьми человек хорошей едой на пять шиллингов в неделю, а сейчас ты не накормишь и одного на эту сумму.